P.S. твой любимый Ви/зави.

Вступление Наша планета висит в пустоте между небом и землёй — если, конечно, эти слова вообще что-то значат для расы, рождённой в капсулах. Её опоясывают два огромных кольца — не ледяные, как у старых газовых гигантов, а мерцающие, живые, сотканные из миллионов микроскопических сенсоров. Они следят за атмосферой, за климатом, за каждым существом на поверхности. Говорят, древние люди называли бы это «глазом бога». Ардай идеально красив. И самое главное — пригоден для жизни. Здесь есть всё: воздух, вода, ресурсы. Но воздух здесь пахнет озоном и стерильностью — потому что даже атмосфера проходит фильтрацию. Нас защищают от «лишнего». От того, что могло бы разбудить в нас неконтролируемое. Жители Ардая — сверхлюди. Мы не появляемся на свет, как человеческая особь. Нас создают в капсулах. Эмбриональный центр — это не больница и не роддом. Это высокоточное производство. Родители не зачинают детей. Они заказывают их — как когда-то люди заказывали мебель или технику. Выбирают цвет глаз, плотность костной ткани, порог эмпатии, склонность к аналитике или творчеству. Вносят правки. Человек — наш прародитель. Схожесть между нами — всего лишь банальная физиология: две руки, две ноги, одна голова. И на этом можно сказать всё. Внутри — мы другие. Нас сконструировали так, чтобы мы не повторили ошибку людей. Подавители. Мы обязаны принимать их ежедневно. Маленькие гладкие капсулы без вкуса — они растворяются на языке за секунду. Сразу после этого приходит лёгкое онемение — не тела, а чего-то внутри. Будто чувства накрывают прозрачным колпаком. Они есть, но их словно… приглушают. Цвета становятся чуть бледнее. Чужая боль — чуть дальше. Это не насилие. Это защита. От нас самих. Мы не должны уподобиться людям с Земли. Согласно архивным данным, человек — это зло в первозданном виде. Он уничтожил себя ядерным и биологическим оружием, убивая себя и себе подобных методом насилия. На планете, которая когда-то была зелёной, теперь — пустошь. Выжженная корка. Никто не знает точно, что сейчас с той Землёй. Зонды не возвращаются. Спутники молчат. Фигурально она существует. Но скорее всего — мёртвая. «Человек — ошибка эволюции, которую мы исправили», — говорят у нас в Академии. Но я читал их стихи. И мне кажется, что ошибались не они. __________ Мой отец. Он входит в группу учёных, которым позволено знать всю подноготную этого мира. И в пятёрку лидеров планеты. В кабинете отца — не стены, а голографические панели, которые меняются в зависимости от его настроения: то сияют холодным синим, то пульсируют тревожным янтарным. За его рабочим местом — чёрная гладь кварцевого витрала, на которую он выводит генетические карты, схемы эмбрионов, расчёты нового поколения. Отец одержим. Он ищет способ улучшить расу. Исключить риски. Сделать сверхлюдей сильнее, умнее, управляемее. Впрочем, это работа всех учёных в пятёрке. Просто отец, кажется, подходит к ней с особенным рвением. Про людей и планету Земля я узнаю только то, что мне позволяют знать. Отец даёт мне информацию дозированно — из архивов, доступа к которым у других нет. С самого детства — по крупицам. Я до сих пор не знаю, зачем он это делает. Но я благодарен. Без этих знаний я был бы таким же, как все. А я — другой. И чем больше узнаю о людях, тем лучше понимаю — почему. Я узнаю о людях не только плохое. Их музыка, кино, театральные постановки приводят меня в восторг! Особенно поэзия. Я впервые прочитал человеческое стихотворение, когда мне было семь. Оно не укладывалось в голове. Слова там были живыми — они дышали, болели, смеялись. Наши учебники пишут сухо и правильно. А люди писали так, будто у них внутри горел огонь. Я читал и не мог остановиться. А потом заплакал. И не понял — почему. Отец сказал: «Это избыток эмпатии. Твоя физиология не справляется». Но мне кажется, это было не поломкой. Просто стихи оказались сильнее меня. А ещё я узнал про земную любовь. Про близость. Не ментальную — через устройства, которая разрешена у нас. А настоящую. Тактильную. Когда ты трогаешь чужую кожу и у тебя внутри взрывается что-то, что нельзя запрограммировать. Для человека это было не просто «заняться любовью». Это было как пропустить через себя космос. У нас такой близости нет. Запрещена. Вместо этого — специальные интерфейсы. Ты синхронизируешься с партнёром через нейросеть, и ваши ощущения перетекают друг в друга без единого прикосновения. Чисто. Безопасно. Безлико. Я бы хотел как люди. Иногда мне кажется, что я единственный на этой планете, кто не похож на сверхчеловека. И так сильно похож на человека с Земли. _____________ Спустя восемь лет. Я раздражён. В голову лезут идеи — они пульсируют где-то за глазами, отдаются в пальцах. Мне нужно срочно их вызволить, хотя бы одну. Но вместо этого я сижу на лекции по современной живописи. Скука смертельная. Пока я был на реабилитации, я изучил весь курс наперёд. Теперь приходится делать вид, что мне интересно, как сверхлюди переосмыслили абстракционизм. Я бы слушал хоть одним ухом, но мне не дают. Объект моего раздражения сидит сзади и методично выводит меня из себя. — Ну, Тэхен? Чимин. Мой лучший друг. Я чувствую, как он пинает ножку моего стула — раз, другой. Ну вот, не отстанет же. Я поворачиваюсь. Он складывает губы бантиком и шлёт мне воздушный поцелуй. Глаза хитрые, сощуренные. Научил же на свою голову — теперь эти поцелуйчики преследуют меня везде. Чимин — необычный. У каждого сверхчеловека есть своя спецификация, набор доминантных качеств. У него — чувствительность. Выше нормы. Почти как у меня. Его мать работала в Эмбриональном центре и, когда заказывала ребёнка, внесла правки, которые не одобрил бы ни один стандартный протокол. Она хотела немного чувственного сына. Чтобы не был пресным, как все. И он не был пресным. Поэтому мы и подружились. — Тэхен-ааа, ну скажи, что ты меня простишь? Я смотрю на него и честно не понимаю: хочется прижаться к его пухлым губам или надавать по ним. — Чимин, я же просил никогда не приводить никого в мою студию. — Знаю. Но кое-кто усомнился в твоих способностях. Я просто хотел доказать, что ты гений. Единственный в своём роде. Такой один. — Не очень убедительный аргумент, Чимин. — Ладно, — сдаётся он наконец. — Я просто хотел похвастаться, как ты вылепил меня. Та фигура… она двигалась, Тэ. Почти как настоящая. У неё пульсировал свет в груди. И это я, ты представляешь!? Мне она так нравится. — Ну вот так бы и сразу. Этот «кое-кто» случайно не Хосок? — Естественно. А больше бы я никого не привёл. Честное слово. Вот ещё одна причина, по которой люди мне нравятся больше. Человек мог выбрать пару сам. За нас же это делает система. Алгоритм Совместимости. Твой персональный код вводят в базу при рождении, и система ищет совпадения. Не чувства. Не любовь. Просто набор параметров: генетическая совместимость, гормональный фон, предрасположенность к стабильности. Когда код совпадает — всё. Пару определили. Осталось дождаться возраста воссоединения и… жить вместе. Без вопросов. Без выбора. Как ключ к замку. Подходит — не подходит — неважно. Это надёжно. Предсказуемо. И совершенно бездушно. Для Чимина система подобрала Хосока. Им повезло — они спелись. А могли и не спелись. Это просто лотерея, которую никто не называет лотереей. Для меня система тоже подобрала пару. Виделись мы всего два раза. Последний — когда мне было тринадцать. Я стараюсь не думать об этом. Если честно, надеюсь, что к моменту, когда придёт время, что-то изменится. Система даст сбой. Алгоритм перестанет работать. И воссоединения не случится. Мечты, конечно. Наивные. Но я читал про людей. Ради любви они шли на всё — даже на преступления. Если бы среди нас нашёлся один настоящий влюблённый человек, он бы разрушил эту систему к чертям. Я уверен. Потому что человек на такое способен. А сверхчеловек — нет. — Ну, Тэ, ты всё ещё огорчён? Лекция наконец закончилась. Я смотрю на просящее лицо Чимина, и меня пробивает смех. — Чимин, больше так не делай. Иначе сменю код на замке и не впущу тебя — даже если ты мой лучший друг. — Ну прости меня? — Забыли. Встаю, собираю планшет. Пальцы уже покалывают — они чувствуют приближение глины, заготовок, узорного резца, которым я вырезаю то, что не получается вылепить. Это предвкушение. Единственное, что успокаивает этот вечный тремор. — Ты сейчас куда? — Практика. Буду лепить осла с твоим лицом. — Тэ, ну хватит. Я треплю его идеальную причёску — назло. Он возмущается, но не сильно. А потом быстро чмокает меня в щеку. — Вот же! — оглядываюсь по сторонам. Убедившись, что никто не видел, шиплю: — Чимин?! — А что? — поднимает бровь. — Это тебе за причёску. Это тебе не твои взрывные кудряшки. Закатываю глаза и выхожу. В мастерской пахнет холодной глиной и озоном — воздух здесь фильтруется иначе, чем в остальном центре. Профессор ждёт меня у витрала — на его голографической панели уже загружено задание. — Тэхен, добрый день. У меня к тебе серьёзное дело. — Нужно слепить изделие? — догадываюсь сразу. — Не просто изделие. Ты должен слепить нашего Лидера. Через символику. Чтобы было не просто портретно, а… как ты говоришь… кричаще. Величественно. Я смотрю на него. Потом на пульсирующие схемы на экране. Потом на глину — пять больших блоков, уже расставленных на столе. — Вы уверены, что именно я? — Ты лучший на потоке. Академия доверяет тебе эту честь. Честь. Я смотрю на глину. В груди возникает неприятное чувство. Холодное. Липкое. Не к добру я сегодня вспомнил про свою пару. Точно не к добру.