Когда солнце взойдёт с запада

      Двадцать девятое. Май.       Аято подносит медную чашу к губам, глядя исподлобья на низкий столик, где остались ещё две таких же. Потом он переводит взгляд на девушку и женщину. Аято таких никогда не понимал: понапрашиваются с полгода, придут, посмотрят жалобно, ничего не получат и уйдут, зато радости и надежды столько в себя наберут, что хватит на век тягостной жизни.       Аято думает, было лучше лечь спать, но мир так жесток, что сон не светит ему и в эти сутки. Немеют кончики пальцев, чаша в руках едва держится. Две пары глаз — одинаково карие — смотрят жадно, будто готовые поглотить всего Аято целиком. Съесть, закрыть, уничтожить — Аято даже интересно, что бы с ним сделали.       Если бы они знали, сколько раз приходилось ему выдерживать такие взгляды. Они бы и стараться перестали.       — Господин, что же Вы, пейте, это наши лучшие вина, лучше мондштадских, честно, — придыхание в голосе выдаёт её с головой. Она приподнимается на коленях, подползает ближе, нависает над столиком.       Аято молчит, находит в себе силы на короткую улыбку. Непривычный запах вина касается носа, опьяняет уже этим. На встречах лучше не пить — Аято с алкоголем не дружен, но и до стадии «врага» не дошёл ещё ни один напиток. Просто встречается Аято с людьми-не-очень.       — Какой щедрый подарок, — проговаривает Аято чуть ли не шёпотом — на большее нет сил. Тихий выдох.       — Мы недавно прибыли в Инадзуму, надеемся на Вашу снисходительность, — женщина отодвигается от стола, ладони уперает в пол, укладывает на них голову. Девушка вторит ей.       — Комиссия Ясиро позаботится о вас, — Аято приподнимает чашу перед глазами, вино колышется в ней, будто бы стараясь запах развеять в комнате. — Составите мне компанию?       Они переглядываются и тянутся к своим чашам так, будто бы это единственное, зачем они пришли.       — Ваше здоровье, — звон трёх чаш тонет в шуме ветра из открытого окна.       Тоска нитями пронзает вечер.

***

      Два часа пустых разговоров под гипнозом хорошего вина — Аято сохраняет на лице улыбку. Поднимается, чуть пошатываясь, но абсолютно твёрдо стоит на ногах. Женщина отлупила бы его за это, не будь он главой Комиссии Ясиро.       — Проводи их, — Тома, ждущий всё это время под дверью комнаты, убегая изредка за новыми блюдами для гостей, показывается аккуратно в щёлку. Аято ловит его взгляд. Сдержанно короткий, но пронзительный. Этого хватает, чтобы Аято смог тихо выдохнуть, и вновь поднять голову.       — Да, господин, — и он скрывается снова, Аято слышит лишь шорох одежды и хруст затёкшего тела.       — Господин, — девушка хочет схватить его за рукав, но останавливается. Её потряхивает — Аято чувствует на расстоянии вытянутой руки, как тело её пылает желанием полного обладания. Она несмело делает ближе два шажка, мать подталкивает её в спину. — Можем ли мы встретиться вновь?       Аято прошибает холодный пот.       — Если Судьба распорядиться, то конечно, — голос дрожит, но Аято скрывает это: берёт девушку за руку и аккуратно выводит из комнаты, нарочно торопя. — Вручаю тебе.       — Да, — Тома неспешно берёт маленькую женскую ручку из рук господина, чтобы подержать с секунду и отпустить. И словить однозначный взгляд светлых глаз: «Потом вернись ко мне», и чуть заметно кивнуть. — Сюда.       — До встречи, — шепчет девушка на прощание, храня в глазах блеск предвкушения следующего раза.       Аято кивает, и смотрит в спину уходящих гостей. Как только они исчезают из поля зрения, Аято позволяет себе расслабиться, опереться спиной о стену и хватать ртом воздух. Жар касается щёк, плавит ладони, разрастается в груди, заставляя сжать кулаки до скрипа ткани, сползти по стене на пол.       Смешок вырывается внезапно.       — Господин! — Тома у Аято перед глазами всплывает красным пятном через две секунды, оказывается рядом. — Господин?       Запах спелых яблок затмевает любой другой. Аято только и может вытянуть руку, вцепится Томе в ворот майки, прижаться щекой. И запах к шее, впивается намертво в кожу.       — А-а-а, нехорошо.       Аято потирает пальцами переносицу. Мир вокруг вновь приобретает чёткость.       Сладость стынет в воздухе.       Вот оно внимание дурака: Тома глядит на него сверху вниз глазами, таящими смесь непонимания и дикого желания.       — И всё-таки зелёные красивее… — выдыхает Аято. Только этим зелёным Аято может позволить смотреть на него так.       — Господин! — Тома рычит, отшатываясь, зажимает ладонью нос. — Почему Вы молчали?       — И что бы ты сделал, если бы знал?       О-ме-га. Аято проговаривал это в детстве по слогам, смакуя, силясь понять, что значат эти несчастные пять букв. Пять букв значили клеймо, оковы, печать на теле, «я ничего не могу» — и живи с этим. Аято принял эти пять букв с ухмылкой. Это вызов, это сложность «hard» — это, извиваясь, выживать, скрывая суть самого себя. И терпеть каждый раз старающихся соблазнить, присвоить, взять измором, на износ. Будто жизнь их станет проще, если Аято почтит их вниманием.       Тома таким никогда не был. Тома под запретом. Тому не трогать. Тома секретный уровень. Тома выше его на ступень. Тома те самые другие буквы, которые Аято никогда не распробует. Тома не знает. Тома опасен. Тома-глаза-зелёные-словно-ясень. Тома-растворюсь-в-тебе-как-в-новом-лете. Тома «я всегда с Вами» и «Положитесь на меня». Тома хороший мальчик. Тому нельзя испортить.       Аято хочется найти в нём спасение, но…       — Всё в порядке, — Аято хмыкает и улыбка натягивается сама собой, он касается ладонью шеи, надеясь, что это поможет дышать, другая рука служит опорой, встаёт. — Прости, идём отдыхать.       Самое сложное сейчас — держать себя в руках. Глава клана Камисато прекрасно справляется.       Только «лучше лечь спать» снова не случается.       Вечер. Холодает. Аято мерзлоту чувствует сквозь жар обоих тел. Тома дышит жадно, над ухом, опаляет дыханьем мочку. Света нет ни в коридоре, где они только что были, ни в комнате, куда только что прибыли. Темнота обостряет чувства: Тома пальцами проводит по животу — Аято вздрагивает.       Вот как.       Тома целует его выступающий кадык, ладонью зарывается в волосы и упирающуюся в плечо ладонь зажимает в свою, подносит к губам, едва касаясь. Животное нутряное давно вопит, Тома забывает его усмирять.       Аято выгибает спину, позволяя Томе целовать ключицы, распахивать ворот кимоно, обнажать худые плечи. И целовать, целовать. По миллиметру бледной кожи покрывать касаниями алых губ, оставляя несуществующие ожоги.       Ветер путается в волосах. Двое путаются в чувствах. Каждое движение Тома переполняет резкой нежностью, Аято на эту нежность приумножает свою вину. Эхо запахов — шоколад и яблоко — ветер уносит в открытое окно.       «Все узнают» — даже не всплывает в мыслях.       Аято ладонь запускает Томе в волосы, сжимает ладонь в кулак и со всей оставшейся силой дергает. Глаза зелёные горят, ходит в них маленькое приведеньеце адекватности. Жаль, что секунда кончается скоро — губы его находят другие.       Вот это мгновение не должно заканчиваться — решает Аято сам для себя. Тома поддерживает такое его решение, как и всегда.       — Ты дурак, — выдыхает Аято, касаясь лбом чужого.       Тома давно не слушает его, прижимает телом к полу, и Аято думает, кто же из них во хмелю.       — Ты… далеко зашёл, — слова приходится выдавливать, осознание происходящего ударяет в голову, как недавнее вино. — Тома…       Имя, повторённое сотни раз, произносится с новым звуком. Тома даже не поймёт, что это был за звук, да и чёрт с этим. Он тянется к руке на своём затылке, снимает с неё перчатку: по пальчику, аккуратно, чтобы потом прильнуть губами.       — Я прошу тебя… — шёпот не становится громче, тает, не доходя дальше слуха Томы.       — Господин… — он самый. Тот, кто взял под своё крыло.       Тома возвращается к жилету под пальто, разрывает его к чёрту, оглядывая оголённый торс. Будь Тома в здравом уме и твёрдой памяти давно бы смущённо отвернулся. Но сейчас ничего нет. Никаких ограничителей, которые Тома усердно ставит каждый день.       Господина не трогать. Господин самый честный лгун.       Кончиками пальцев вдоль живота до ремня, Аято шипит, выгибая спину. Тома расставляет его ноги шире.       — Погоди… — снова тот же шёпот, заставляющий дёрнуться, опуститься ниже и стянуть до колен штаны.       Возбуждение берёт сознание под контроль: Тома становится резок. Языком проходится вдоль члена, придерживая рукой — Аято кусает указательный палец, сдерживая стон. Грудь его приподнимается в такт коротким вздохам. Тома коротко ухмыляется, Аято откладывает этот момент в памяти в самое важное место — «Никогда не забыть».       Тома обхватывает его рукой, двигается, дразня.       — Садист! — в какой-то момент Аято пихает его в плечо.       Тома отрывается от него, глядит сверху вниз. Господин разморённый, волосы липнут ко лбу, грудь вздымается ещё чаще, чуть приоткрыты губы, так и просящие сделать что-то ещё.       И Тома делает, приподнимая Господина за талию, усаживает на себя. Длинные рукава остаются на полу, пальто всё ещё висит на локтях.       — Тома… — вновь на выдохе.       Тома кусает его в шею. Тело к телу, расстояния нет. Его худые пальцы на плечах. Тома кусает ещё раз, слушая тихое шипение. Приятное на слух.       Тома ждать не может. Кусает третий раз, и Аято чувствует его внутри.       Движения его то аккуратны и легки, будто он пытается уцепиться за то призрачное, что было раньше, то быстры и жестоки, словно нужно забыть всё «раньше», отдаваясь тому, что будет завтра.       Аято ухмыляется, слушая воцарившуюся внезапно тишину. Разгорячённое тело обмякает в чужих руках, Аято позволяет себе приобнять Тому за шею, подбородком упереться в светлую макушку. Восстановить дыхание — миссия номер один.       Двадцать девятое. Май.