Когда солнце взойдёт с запада

      Аято касается пальцами линии роста волос на шее, проводит легонько вниз. И облегчённо выдыхает. В который раз за это утро. Затем он поднимает голову и ощупывает грубые следы зубов: от подбородка и до ключиц. Какие-то из них укладываются друг на друга и, если бы Аято не помнил приглушённой боли и тихих стонов, утонувших во «вчера», он бы и не счёл эти ранки укусами.       «Клеймо» сыграло с ним злую шутку. Оставило его без чёткого «я знаю, что будет завтра», а ещё…       Аято переводит взгляд на дверь, ни разу не открывшуюся за это утро. Взгляд его заспан, мутен, но надежда поблёскивает на дне светлых глаз. Проходит минута, две, пять, тридцать шесть — Аято не прекращает счёт, когда вдруг слышаться шаги.       Аято поднимается с футона, на который он его уложил, поправив покосившееся кимоно, которое он заботливо надел на него, и терпеливо ждёт, усиленно хмуря брови, стараясь не выдать короткой улыбки, когда он войдёт — более никому не позволено будить Господина — пожелает доброго утра, прочтёт расписание на сегодня и сопроводит до столовой.       Но дверь не открылась, шаги затихли, уступив место нежному девичьему:       — Брат? — уголки губ невольно опускаются, Аято наклоняет голову вбок.       Весёлый мальчишеский голос, бывший обычно полусерьёзным по утрам, сегодня не навестил Аято.       — Брат? Ты здесь? — Аято слышит, как она прижимается ухом к двери.       — Да, я… — и отчего-то он молчит.       Ему достаточно пары минут, чтобы собраться с мыслями, встать и подойти к двери. Но не открывать её.       — Где Тома? — голос его пропитан холодом.       — Не знаю, — Аяка с ответом медлит, Аято ловит её на этом.       — Вот как… — он прикрывает глаза.       Только Тома мог сказать ей, что брат здесь. Она бы не стала проверять каждую комнату в имении, чтобы отыскать его, да ей — Аято уверен в этом — и незачем. Аято смеётся тихо. Когда-то он был для неё опорой, той самой соломинкой, державшей её на плаву. Сейчас — она для него маяк, свет в бесконечном тоннеле. Аято любит размышлять, когда же настанет день и этот свет затмит его. Затмит настолько, что он будет не так уж этому миру нужен. Эти мысли веселят его, селя в душе что-то вроде «она так повзрослела». А потом, когда эти мысли врезаются в мозг иголками, становится не смешно, и не хочется, чтобы Аято становился «не нужен» этому миру — иначе всё ляжет на её плечи.       — Если встретишь, передай, что я жду его в кабинете, — произносит Аято на одном только выдохе.       — Хорошо, обязательно передам, — Аято слышит, как складывается веер, как удаляются её быстрые шаги. — Не забудь, пожалуйста, позавтракать.       Вырывается напряжённый выдох. Нужно вернуться в свою комнату, переодеться и заняться делами Комиссии, но… Какие могут быть дела? Аято фыркает, выходит и, чинно шествуя по коридору, приподняв кверху подбородок, доходит до своей комнаты. Спешно надевает привычный костюм, поправляет взлохмаченные волосы и, минуя столовую, из которой манит его запах, проходит в кабинет. Стол завален бумагами, Аято прекрасно знает, какой и где лежит документ, какие подписать сегодня, какие оставить до завтра, какие сжечь, чтобы на глаза больше не попадались.       Не попадались…       — Сбе-жал, — по слогам, смакуя, шепчет Аято, упираясь взглядом в тёмный потолок. Вдох, затем неспешный выдох — Аято снова готов держать лицо. Откинув вчерашний день куда-то на задворки сознания, он проходит за стол и принимается за работу. Час, второй — Аято каждый лист читает по три раза — это следствие вчерашней ночи, мутного сознания или духота решает сморить его — Аято не знает — у него в кабинете никогда не было такой духоты. Он поднимается, чтобы открыть окно. И замирает.       Ровно под окнами его кабинета, во дворе, ветер колышет свежестиранное бельё, и путается в светлых волосах, отчего Тома неуклюже отдувает прядь.       — Не сбе-жал, — шепчет Аято, наклоняясь чуть вперёд.       А Тома будто слышит и поднимает голову. Аято видел удивление на его лице, но такое… Глаза — дрожащая крона, кожа бледна, будто луна обращает на него весь свет, чуть приоткрыты губы… Аято ухмыляется, словно лисица, щурит глаза, глядя на Тому сверху.       Этот момент означает одно — Тома попался.       Руки его внезапно утрачивают силу, и корзина с чистым бельём с тихим хлопком падает.       «Я. Тебя. Жду.» — одними губами, без единого звука проговаривает Аято, подпирая ладонью щёку.       Тома ещё никогда не был настолько близок к провалу.

***

      Когда он оказывается у двери, хранившей за собой его радостную погибель, Тома сглатывает и застывает в нерешительности. Так много хочется сказать, и так много хочется утаить. Хочется ворваться туда, спрашивая, как он. Хочется остаться здесь, вслушиваясь в каждый шорох.       Незыблемая тишина будто подговаривает отступать: и Тома слушается поначалу, делает шаг назад, но взгляд его меняется в секунду — он отпирает дверь.       Господин у окна. Оборачивается нарочно медленно. Тома опускает голову, поджимает губы.       — Тома.       Собственное имя отзывается комом в горле, чужой голос — дрожью в теле. Нити самообладания ещё целы — Тома цепляется за них.       — Тома?       Леденеют кончики пальцев. Тома сжимает ладони в кулак.       — То-о-ома?       Мирный его тон разбавляется каплей беспокойства. Это беспокойство заставляет Тому вздрогнуть, а два будто лисьих его лёгких шага, — которых Тома даже не слышит, но ощущает, — отступить.       — Тома!       Голос не становится громче, лишь приобретает строгость — Тома делает два шага назад. И, когда спина касается двери, а носки ботинок Господина оказывается перед его взором, Тома замирает. Поднять голову — сгореть, не делать этого — утонуть.       — Тома…       Шорох одежды врезается в слух: светлые глаза оказываются напротив.       Очередное «Тома» тонет в тишине. Остаётся только взгляд. Долгий, пропитанный бурей непонимания, удивления и тоски, оглушающий, будто гонг. Тома чувствует, как немеют ноги, и он падает на колени, не отрывая от Господина глаз.       Он вновь опускает голову, снова упираясь взглядом в кончики лакированных туфель, повторяя раз за разом едва уловимым шёпотом, словно мантру:       — Простите…       Руки дрожат, Тома сжимает их сильнее, так, что ногти впиваются в кожу. Тома не знает, сколько проходит, — минута, пять, или больше, — он забывает дышать, когда Господин опускается перед ним. Тома захвачен им. Этим запахам, укрывшим с головы до ног, этим взглядом, кутающим в невидимые цепи, этими волосами, проходившими вчера меж пальцев, этим вечным чувством «боюсь его рядом» и этим голосом, произносящим одно единственное — «Тома». А ещё эта улыбка, как и походка, лисья, говорящая, мол, «успокойся, всё в порядке», пряча внутренне «я запомню» и «всё пройдёт».       Аято прячет в душе тихое-тихое «забери его».       — Тома, — мягко-мягко говорит Аято, беря Тому за кулак, — я не виню тебя, — Аято разжимает большой его палец, — вчера ты многое сделал для меня, — отгибает указательный, — ты защитил меня от них, — средний, — я не злюсь, — безымянный, он чуть медлит, прежде чем разжать мизинец, — спасибо.       Тома следит за пальцем, очерчивающим легонько ранки на ладони.       — Боже, не помешает ли это работе? — Аято наклоняется ниже, ладонь поднося к глазам. — Тебе нужен врач или выходной?       — Я… — исчезли мысли, Тома теряется во всём этом, — должен взять ответственность, и я… должен быть наказан.       Голос его внезапно становится тоньше, Аято удивляется таким изменениям.       — Если ты так думаешь… — Аято поднимается, не отпуская его руку, чтобы с силой дёрнуть и заставить встать. — Вспомни-ка свои обязанности, и чем должен сейчас заниматься.       — А-а, — Тома может только нервно усмехнуться: обязанности — последнее, о чём он волновался в это утро. — Прошу прощения. На утро запланировано ничего не было, после обеда Вас будет ждать дипломат из Ли Юэ, обсудить поставку материалов для храмов, после необходимо посетить издательский дом Яэ с ежемесячной проверкой, а вечером ожидаем госпожу из боковой ветви клана Кудзё с личной просьбой.       — Благодарю, — Аято улыбается уголками губ, Тома чувствует подвох. — Ты, кажется, просил о наказании?       — Слушаю, — Тома покорно кивает.       — Сходи за меня к Яэ, а ещё… — Аято возвращается к столу, выуживает из верхнего ящика конверт, — это нужно отправить в Мондштадт.       Конверт оказывается в руках у Томы, он тут же прячет его в карман. Печать клана Камисато переводится как «Секретно», и Томе не стоит об этом спрашивать.       — Слушаюсь, — Тома кланяется, но, прежде чем уйти, снова шепчет, — простите.       — Прощаю.       Тома вздрагивает, уходит.

***

      Проверка в доме Яэ заняла добрые полдня, чему Тома был несказанно счастлив. Госпожи Яэ на месте не было — этому Тома был рад вдвойне. В доме Яэ всё в порядке — этому Тома тоже рад, но третья удача за день сулит явным «за это надо продать Богу душу».       Тома возвращается в имение Камисато под вечер, готовит ужин, подаёт Господину чай.       «У него опять мешки под глазами» — думает Тома, а потом резко опускает голову, краснея, понимая, что в этот раз он мог быть их причиной. Господин улыбается уголками губ, и просит Тому о странном:       — Не встречай сегодня госпожу из Кудзё.       Тома кивает, прекрасно понимая почему Господин об этом просит. «Личная просьба», о которой говорилось в прошении госпожи Кудзё, в последнее время слишком часто оказываются «заботой» Камисато Аято.       — Вы уверены, Господин? — спрашивает Тома скорее для самого себя.       — Да.       Тома чуть кланяется, прежде чем уйти.

***

      Отчёты по проверке уже составлены, но остались лежать на столе у Томы. Он до ужаса боится их ему показать. Тома думает, мол, рука дрожала, надо будет переписать.       Тома усаживается за стол, конверт, полученный утром, вертит в руках. Внутри короткое письмо — Тома высмотрел это под пламенем свечи. Адресат довольно известен, но Тома ума не может приложить, зачем Господину писать этому человеку.       — Чёрт! — Тома ерошит волосы, будто бы это спугнёт мысли, поселившиеся в голове.       Самая главная дилемма — где искать Итэра?       Тома вздрагивает, выпрямляет спину: чувство такое его пронзает, будто беда близка, и ему срочно нужно что-то с этим сделать. Он поднимается из-за стола, наворачивает по комнате круги. Конверт мнётся в его руках, и Тома спешит его разгладить.       Эта ноющая тревога выгоняет его в коридор, гонит к комнате в самом углу. И вот он вроде бы достигает цели, даже слышит голоса из-за двери, но грудь всё равно горит, и сердце не хочет успокоиться. Тома усаживается у двери и терпеливо ждёт, слушая тихие разговоры.       — Нет нужды преклонять колени, глядите на меня с прямой спиной, как равная, — голос Господина глух, но Тома слышит каждое слово чётко, будто бы между ними нет стены.       — Хорошо, — новый голос ему не интересен, он только шум.       — Я подумаю над Вашем предложением, — Тома чувствует его полуулыбку, и улыбается, не понимая сам, что служит этому причиной: осознание, что «подумаю» никогда не закончится, или то, что такое его «подумаю» счастливым делает сразу трёх людей.       — Мне не нужны Ваши раздумья. Как мужчина, решайте здесь и сейчас. Коли я Вам стала ровней, прошу Вас дать ответ прямо сейчас, — голос её внезапно становится громче,       Тома прислоняется к двери, приоткрывает щёлку для себя.       Она сидит к нему спиной, в чёрном кимоно, с длинными собранными в высокий хвост волосами, спина её выпрямлена и… запах мороза пробирает его до дрожи, чтобы растаять через секунду. Тома даже не понимает, был ли этот запах или ему почудилось, но Господин его остаётся непоколебим.       — Прошу прощение, госпожа, — Господин прикрывает глаза, — всё же дайте мне время.       — Я готова подождать до утра, — она остаётся тверда.       — Хорошо. Попрошу приготовить Вам комнату.       Тома поднимается, понимая, что пришёл его черёд, приоткрывает дверь и приглашает даму выйти. Дама оборачивается к нему лицом, и Тома в зелёных её глазах замечает яркий блеск. Он чуть улыбается ей, чтобы завоевать хоть немного доверия и, обернувшись аккуратно на Господина, уводит её в коридор.       Всю дорогу она молчит, ладони сжав в кулаки. Тома подумал бы, что она отчего-то зла, но во взгляде ничего такого, да и шлейф за ней идёт тихого-тихого спокойствия.       — Как Вам Господин? — задаёт привычный для себя вопрос Тома.       Она на него переводит взгляд, с секунду медлит и тихо фыркает, прежде чем ответить.       — Не вижу смысла обсуждать это со слугой, — голос её остаётся прежним, Тома может только примиряюще улыбнуться.       Тома оставляет её в комнате, — выбрав ту, что подальше от Господина, — заранее объяснив расположение самых нужных мест. А потом, он мчится обратно: в голове царствуют образы «вчера», проигрываются яркими картинками — вдруг ситуация может повториться? Тома останавливается резко.       И что же, если это вновь случиться? Всё пройдёт по прежнему сценарию? Тома прижимает ладонь ко рту и даёт себе минуту, чтобы успокоиться.       «Нет ничего такого в том, чтобы оказаться с ним», — думает Тома, и идёт к Господину в кабинет.       Тома делает глубокий вдох, отбивая три чётких удара в дверь.       — Входи, — Тома, довольный добрым здравием Господина, почти вваливается в кабинет.       — Господин, — он чуть кланяется, обращаясь к нему, подходит ближе, — время позднее, пора спать.       — Сегодня я встал позже обычного, дела ещё не закончены.       У Томы тут же вспыхивают в голове те самые причины, почему он позже встал, и почему сейчас будет изнурять организм ещё больше. Тома вертит головой.       — Я… могу помочь? — Тома прекрасно знает его ответ, и всё равно спрашивает, надеясь хотя бы уловить момент, когда голова его склонится к столу, и он провалится в полудрёму.       — Не переживай.       Ветер гасит в комнате свет, оставляя лишь одну свечу у него на столе. Пламя её колышется в темноте, Тома улыбается, внезапно для себя обнаруживая, что Господин не видит сейчас абсолютно ничего. Он проходит ему за спину, прикрывает окно.       А затем возвращается, чтобы усесться на пол у стола, опереться на него и прикрыть глаза. Тома слышит шорох пера, ощущает движение его рук и тонкий шоколадный запах.       — Вы обещали дать ответ до утра, — напоминает Тома после получаса молчания.       — Угу, — тянет Аято.       — И… что Вы ответите?       — Хм…       Тома слышит, как Господин откладывает перо, откидывается на спинку стула, позволяя себе расслабиться. Томе кажется, будто Господин только-только задумался об этом, потому не спешит повторять вопрос.       У Аято что в сердце, что в голове слишком мало места для женщин. Эта удивительно пряма: не юлит, выдаёт сразу же всё, что нужно, говорит, возьмите меня замуж, буду для Вас той самой. Аято хмыкает, вспоминая это. То жестокое спокойствие, застывшее на её лице ни разу не говорит об искренности. Но Аято прогнать её не смог. Что-то скребёт на душе, отдёргивает, вопит, мол, оставь её — и выиграешь эту партию.       Но Аято глядит на светлую макушку у себя под боком — так ли нужна ему эта выигрышная партия? Насколько полученное будет больше того, что есть у него сейчас?       — Что отвечу… — Аято едва ли шепчет, — а что бы ответил ты?       — Я не слышал, что Вам предложили, — Тома кажется спокойным, Аято верит этому «кажется».       — Жениться на ней. У неё связи с Кудзё, острый язык и ум, была в Ли Юэ и Сумеру, кажется, знает что-то о Сёгуне…       — Вам откроется много возможностей, если согласитесь. Упустите всё, и наживёте врагов из Кудзё, если откажите, — его голос чуть дрожит вначале, Аято это едва ли замечает. — Поэтому Вы отсрочили решение?       — Да…       Аято думает, вот бы сейчас уснуть, проснуться завтра и не нужно было бы ничего решать… Но такого не случиться. Потому он выдыхает, снова опускает взгляд на Тому.       — Если я соглашусь, — продолжает Аято, — останется одна большая проблема, которую мы не в силах решить.       Тома оборачивается на него, и встречает уставший взгляд.       — Она омега? — Аято кивает. — Вот как…       Они оба понимают суть проблемы и невозможность её решить, оттого ответ становиться слишком очевиден.       — Господин, пойдёмте спать — Тома не скрывает радостного возгласа, — Ох…       Аято сопит, улёгшись удобней на стуле. Томе не нужно думать: он подхватывает Господина на руки, чтобы, как вчера, сопроводить его в комнату, уложить в мягкую постель… А ещё стянуть сковывающее по-западному сделанное кимоно, не упустить собственное сердце, что тут же, как заведённое, начнёт испытывать на прочность, и натянуть привычное, свободное кимоно, и укрыть.       Раньше Тома сделал бы это и ушёл спать, но сейчас он взгляд не может оторвать.       — Господин… — Тома едва склоняется над ним.       А потом отшатывается и сбегает в ужасе.

***

      Утро режет лучами комнату. Аято снова не разбудили. Он раздражённо цокает. Простить Тому однажды сугубо его решение, но он не думал, что тот совсем упустит понятие дисциплины.       Время переваливает за десять, Аято почти спокоен, одевается, минует кабинет, устремляется прямиком на поздний завтрак.       — Брат, доброе утро, — Аяка встречает его тёплой улыбкой, и Аято не может не ответить тем же.       — Доброе.       За столом теперь сидят трое.       — Господин Камисато, — она переводит на него зелёные глаза. Аято хмуриться, видя в них угрозу, — утро уже посетило нас, я…       — Я готов дать Вам ответ, — Аято вмиг меняется, понимая, что вежливость от главы клана — то, что нужно показать.       Она замирает. Аято думает, что даст ей минуту. Минуту ещё одного томительного ожидания. Сама она пришла или кто-то прислал её, питает она к нему чувства или пустота у неё внутри — Аято нет до этого дела, но… она ни капельки не дрожит.       — Простите, но мой ответ — нет, — Аято кланяется ей, надеясь, что она скорее уйдёт — внутреннее чутьё почему-то вешает на неё ярлык: «Опасно».       — Что ж… — она встаёт из-за стола, чтобы глубоко поклониться, и следом упасть на колени, уперев голову в пол, — пожалуйста! Возьмите меня хотя бы в качестве слуги! Я смогу завоевать доверие и… — она подняла взгляд, блестевший от слёз, — Вы сможете полюбить так же, как полюбила я!       Аяка раскрывает веер, скрывая покрасневшее лицо, Аято замирает, не в силах сказать ни слова.       Тома, стоящий у двери, едва не роняет поднос. И чувство такое его пронзает, будто беда близка, и ему срочно нужно что-то с этим сделать.