История о том, как пишутся судьбы

Почему-то все важные направления в ее жизни даются вечером или ночью. Какая-то магия луны, что явно страдала биполярным расстройством и не могла определить своего отношения к богине судьбы. Воспоминания не давали ей покоя. Они просто спокойно тогда начали смотреть какую-то романтичную дораму. Вернее, начала Шан Цинхуа, что-то залепетав и включив на автомате телевизор, а Мобэй просто кивнул. На пятнадцатой минуте разум отказал ей, и она погрузилась в сон, так и не узнав, какую же пакость подстроила соперница главной героине. Лишь ощущение во сне теплых рук не позволяло ей уйти в дебри кошмаров. Повелитель, хоть его и не было видно, надежно оберегал сон своей подданной. Утром она ощутила странное чувство дежавю. Вот она просыпается на диване, идет в ванную, стекает по плитке на пол, проклиная себя, затем встречает в коридоре Мобэя и пытается доказать, что все хорошо. Бутылка вина, что осталась стоять на столе, вызывала головную боль от прилива смущения. Это была не она вчера! Точно не она! При взгляде на черную дверь Цинхуа вновь вызвала своего доппельгангера. Из-за его выходок ей хотелось провалиться сквозь землю! — Спасибо тебе, Мобэй. Прозвучало как прощание. Но она поняла это лишь тогда, когда уже закрыла дверь и сползла по ней. Что-то захлопнулось между ними. В то утро он ни разу ее не коснулся. Когда Мобэй написал ей, Шан Цинхуа стало легче. Вновь хотелось петь и писать глупые главы. Начала она со второго. Героев снова мотало, плелись дворцовые интриги, наложницы пытались убить друг друга, главный герой снова подавлял восстание очередного картонного злодея. Все было как обычно. Жизнь кипела, а Цинхуа умиротворенно наблюдала за этим. Вот только чувство невидимых кандалов не давало почему-то двигаться свободно. И причину своих опасений она поняла не сразу. Шэнь Цинцю все же в шоке хлопнула себя по лицу, когда услышала о произошедшем. Потом залилась смехом, затем подавилась, а потом стала подшучивать. Шан Цинхуа лишь жалела, что на работе не может себе позволить домашней раскованности. Иначе книги бы летели, размахивая своими тяжелыми крыльями. Кое-как выдержав обед с подругой, Шан Цинхуа в нетерпении ждала прихода Мобэя. Но странная пустота мешала воплям в ее голове. Мобэй пришел в то же время, что и обычно. И опять с кофе. Шан Цинхуа с улыбкой протянула руки к стаканчику. Пальцы задели теплый картон. Но чужие руки ускользнули слишком стремительно. А еще Мобэй слишком быстро сел, не развернув голову как раньше, дожидаясь скомканного и быстрого поцелуя. Шан Цинхуа слегка растерялась, но не настояла. Ей и самой почему-то было неловко тянуться к Мобэю сейчас. В такой же странной отрешенности он проводил ее до дома. Шан Цинхуа пыталась что-то говорить, но слова не шли в этот вечер. Холодный ветер колол горло. Они лишь кивнули друг другу у черной двери и разошлись. Заметил ли Мобэй, что Цинхуа попыталась через шарф улыбнуться, но не смогла? В ее кофейном море в эти дни оказалось слишком много горечи. Шан Цинхуа пила ее и не хотела этого признавать. Ни когда Мобэй стал опаздывать, ни когда стал садиться дальше, ни когда их прогулки погружались в темноту молчания. Она не могла видеть глаз Мобэя, потому что он больше не смотрел на нее так долго и внимательно. И почему-то ей делалось от этого больно. Если бы он вновь нахмурился, это бы сделало ее самой счастливой. Дело было в ней. Шан Цинхуа сразу поняла, что все было в ней. Верней в том, что она натворила. Она решила все исправить! Пригласила его прогуляться в эту пятницу в парке, зайти в ту закусочную и посидеть на крыше. Вот только все было другим. Если бы они все еще были друзьями, она бы не заметила перемен. Но этот человек заставил ее возненавидеть свое одиночество. Влюбленные люди самые одинокие. Поэтому Цинхуа чувствовала себя нищенкой, что вымаливала съестные крохи. Вот только ее обрекли на холодную и голодную смерть. Да, Мобэй был заботливым, он так же слушал весь ее бред, иногда усмехался, так же качал головой, когда она благодарила его за купленные пельмешки, что она уплетала без какого-либо стеснения. А на крыше они просто смотрели на падающий снег. Маленькие льдинки плакали, коснувшись рук Шан Цинхуа. Ей самой хотелось почему-то разреветься. Однажды он пытался в своих ладонях согреть ее руки. Шан Цинхуа лишь понимала тогда, что это бесполезно, так как от одного его касания, у нее внутри все горит. Это было тогда. В один из загруженных дней, она просто упала на его плечо и закрыла глаза. А Мобэй осторожно гладил ее по спине. Это было тогда. Черная дверь утратила свою магию. Между ними исчезло все. Сейчас они были как старые знакомые, что лишь вспоминали о былой светлой дружбе, но не пытались ее возродить. И это убивало душу Цинхуа. Но она не пыталась что-то узнать, не спрашивала, не показывала свою горечь. Она знала, что это ни к чему не приведет. Шан Цинхуа оглядела себя в зеркало. Она совсем не выглядела, как те модели, что рекламируют купальники. Ее тело не было таким подтянутым и стройным, как она бы хотела. Можно ли было назвать его красивым? Было ли оно привлекательным? Шан Цинхуа запахнула халат, фыркнув, и завязала пояс. Нет смысла. От того, что она будет так пристально рассматривать себя, красивее не станет. Разве можно было возбуждать таким телом? Понятно, почему Мобэй не хотел ее. Его подругами были Ло Бинхэ и Ша Хуалин! Подругами! Какой же должна быть его возлюбленная?! А она уже вообразила, что могла его привлекать! Может, ему и было с ней интересно, может, было любопытно попробовать что-то новое. Но себя он перебороть не смог. «Смирись! Да у него элементарно не встает на меня! Эх, какая я неудачница!» В ту ночь он отпрянул от нее, как от раскаленной печки, когда она заикнулась о близости. Пусть и сказала это под давлением эмоций и алкоголя. Но он сам прижимался к ней и щупал! А на следующих встречах и вовсе не позволял себе даже лишний раз обнять ее! Даже коснуться кончиков ее пальцев! Даже посмотреть на нее! Неужели хватило одной ночи, чтобы понять все? — Уф, ну почему все так? — Шан Цинхуа опустилась на диван и уронила лицо в подушку. Этот диван помнил слишком многое. Кажется, он до сих пор бережно хранил в себе мятный аромат. Горло запершило. Отвратительно чувство. Когда вроде все нормально, а вроде внутри так противно и скользко. И самое ужасное, что это пренебрежение Мобэем их физической связи ее тяготило. Если бы тогда она не произнесла это ночью, ее бы не смущало отсутствие секса. Это вполне понятно, естественно и даже правильно. Но когда уже был повод, было разрешение, было озвучено желание… А в ответ отказ и холодность… Разве это не должно настораживать? Телефон тонко прозвенел. Шан Цинхуа неохотно взяла его. Наверняка Шэнь Цинцю опять ворчит из-за главы или Ло Бинхэ. «Могу завтра зайти в библиотеку в конце рабочего дня?» — Ну почему?! Шан Цинхуа хотелось прижать телефон к груди, а затем кинуть его на пол со всей силы! Почему он продолжает быть таким, если не может даже дотронуться до нее?! Почему он звал ее на прогулки и свидания, если она была противна ему физически? — Я так не могу, — Цинхуа повалилась на диван и устало прикрыла глаза. — Это сводит меня с ума. Но все же она согласилась. — Может, ты поговоришь с ним? — Шэнь Цинцю уныло рисовала что-то на ворсе ковра, а потом разглаживала тот ладонью. — Я не хочу слышать это от него, — Цинхуа обхватила голову руками и принялась раскачиваться. — Не хочу слышать от него то, что я противна ему. Видела, какой он классный?! Я знаю, что старая для него. Знаю, что глупая. Знаю, что не дотягиваю ни по какому параметру. Но я не хочу слышать это от него! Она бы умерла тогда. С грустной улыбкой опрокинула бы на себя стеллаж с книгами. Десятки и сотни печатных птиц обрушились бы на нее, непреднамеренно убив свою королеву. Так глупо и так по-подростковому. В двадцать шесть лет нужно улыбаться с гордо поднятой головой. Нужно уметь принимать и отпускать. — Может, все же поговорите? Хотя у вас с разговорами как-то не очень, — Шэнь Цинцю устало выдохнула и перелегла на спину. — Просто два идиота. Шан Цинхуа жалобно привалилась к ее боку и кивнула чему-то неопределенному. Она могла болтать о чем угодно без умолку. Но не поддерживать серьезные разговоры. Особенно такие. Мобэй спас ее от объяснения с Фу Мином. Но что сейчас спасет ее? Шан Цинхуа не понимала, кто из них влип больше. Шэнь Цинцю с влюбленностью собственной студентки «белого лотоса», или она со своим романом с повелителем ледяной пустыни? Однозначно выходило то, что легкого очищающего чувства влюбленности не получалось. Шэнь Цинцю мотало по кругу осознания и принятия, с остановками на постель (уже не понятно, по чьей инициативе). А Шан Цинхуа мучилась от своей способности находить везде проблемы. Но что ей делать сейчас? Когда уже ясно, что Мобэй не может даже смотреть в ее сторону? Стоило ли так мучить его, все еще делая вид, что находишься в слепых иллюзиях? Инфантильная библиотекарша не была лишена зрения и логики! Шэнь Цинцю ничего не ответила на какие-то сбивчивые рассуждения. Наверное, потому, что сама не считала сейчас вправе давать советы. Шан Цинхуа вся извелась уже с утра. Сегодня было двенадцать дней с их первого свидания. Она считала их. Ровно двенадцать с того мига, как они в последний раз коснулись друг друга. Это была последняя пятница, когда они смотрели друг другу в глаза и улыбались: она широко и мягко, а он еле видно. Последний день их чувств. Шан Цинхуа хотелось повернуть все вспять. Каждый раз она утешала себя, ждала, что завтра будет наверняка лучше, что все изменится и станет как прежде. Но холодный вихрь пустыни проник в ее грудь. В выходные переживать пустоту было проще. Она с рассвета начинала писать. Герои страдали, плакали, влюблялись и вновь падали в омут отчаяния. Так проносились эти дни, когда собственный мир растекался. Цинхуа чувствовала, что ей здесь больше делать нечего. Будни были безжалостнее. Мобэй приходил, будто насмешка ее чувствам. Он был еще холоднее, чем в первые дни их своеобразного знакомства. Шан Цинхуа однажды поймала себя на мысли, что ей хочется споткнуться и упасть с лестницы. Поймают ли ее? Но бедные колени взмолились, а голоса в голове накричали на нее за тупоголовость. Она читала недавно напечатанный сборник пробы пера и не запоминала ни строчки. Страницы проносились мимо, словно поток автомобилей на скоростной трассе. Что хотели донести до нее, о чем говорили эти рассказы? Цинхуа не понимала. Она ничего не понимала. Ее собственная история грозила отправиться в корзину и не быть продолженной. «Если не знаешь, что писать, то лучше вообще забрось это бесполезное занятие». Единственная строчка, за которую она зацепилась. Действительно. А знает ли она, что ей писать? А тот, кто пишет ее судьбу? Что насчет этого незримого бога? Что будет лучше для нее? Не лучше ли уже плюнуть на такую третьесортную героиню? Есть ли шанс, что история будет дописана? Мобэй снова опоздал. Но стаканчики все еще послушно были с ним. Шан Цинхуа отняла ладони от лица и слабо кивнула. — Что-то случилось? — вновь отодвинутый стул. Кофе был поставлен сразу на стол. — Ничего, — она лишь покачала головой и сглотнула. Еще немного и она готова была постыдно расплакаться. Мобэй промолчал. Не дождавшись ее ответа, он развернулся к окну. Витраж стал тусклым и блеклым. Белое небо готово было вот-вот упасть на землю, задушив всех своей пыльной мягкостью. Так выглядел угрожающий белый лист? На такой смотришь и понимаешь, что тебе уже нечего дать этой истории. На таком ты закрываешь файл навсегда. История заканчивается. Шан Цинхуа неожиданно развернулась и схватила Мобэя за руку. Тот испуганно отскочил и встал со стула, ножки которого непонимающе взвизгнули. Рука Цинхуа так и повисла в воздухе. Сама же она улыбалась. Натянуто и горько. Мобэй тогда ушел. Она сама не заметила как и когда. Будто находилась в каком-то вакууме. Обморок без потери сознания. Все проходило мимо нее. Кофе остыл. Впервые ей не хотелось его пить. Чувствовалась непривычная тошнота. Почему ей не дано простого счастья? Почему сами звезды обходились с ней так безжалостно? Сначала дарили миг блаженства, а потом со злобным смехом забирали. Будто она все еще не вышла из того круга, когда нахальные школьницы обступили ее и смеялись. Она все еще чувствовала это. Ее герои страдали потому, что страдала она. В ее новеллах никогда не было однозначно хорошего финала. Она не могла его дать. Бог без крупицы любви к себе не может вдохнуть ее в кого-то другого. Если бы она была персонажем своей новеллы, она бы придумала себе ужасную смерть. Этот день вымотал ее. Наступил какой-то край. Когда сдерживаешь слезы, вообще очень сильно болит голова и сковывает слабость. Набросив на себя куртку, Цинхуа поплелась к выходу. Ей хотелось полежать под душем. Просто свернуться в комочек и ничего не чувствовать. Пусть только теплая вода гладит ее и приятно журчит. Вселенная исчезает, когда человек заходит в душ. Особое место очищения души и тела. — Стой. Шан Цинхуа развернулась и увидела Мобэя. Все так же стоял и ждал ее. Зачем? Зачем они все еще притворяются? Шан Цинхуа смотрела на него и ждала. Сама чувствовала, с каким потерянным взглядом стоит сейчас. Но ничего изменить не могла. У нее впервые не было сил на улыбку. Внутри была лишь грусть и злость. — Пошли? Мобэй не подошел к ней. Просто кивнул в сторону. Шан Цинхуа не ответила. Ей не хотелось слышать свой голос. Он мог бы пропасть, если бы она заговорила сейчас. Поэтому она послушно пошла в сторону дома. Все как обычно. Все как всегда. Ощущал ли Мобэй что-то иное в ней? Наверняка. Иначе бы не косился так часто. Ждал, что она снова захочет развлекать его? Возмущался ее молчанием? Цинхуа было безразлично. Она просто хотела в душ. Просто хотела прийти домой. Просто… — Обнимешь меня? Мобэй будто побледнел, услышав эту просьбу. Никогда она не видела такого растерянного выражения у него. Шан Цинхуа лишь распахнула свои объятия и с какой-то издевкой приблизилась к нему. Он отступил. А она снова подошла. С тем пустым взглядом, с теми поджатыми губами, с той внутренней мольбой. Но подаяния не было. Мобэй стоял и испуганно смотрел, сжимая кулаки. — Не можешь? Ты не можешь просто обнять меня? Черная дверь показала другую магию. Волшебство обернулось против тех, кто так жадно впитывал в себя его искры. — Скажи. Не молчи. Ты можешь спокойно обнять меня? Ты можешь без проблем коснуться меня? Тебе нужно мое тело? Что значит душа без тела? Способен ли кто-то любить призрак? Людям нужно смотреть в глаза, нужно касаться чужого лица, нужно вкушать чужие губы, нужно сжимать дорогие руки. Зачем врать? Зачем валить все на душу? Ей тоже нужна опора в виде тела. Ей тоже хочется чужого тепла. Мобэй не отвечал. Статный повелитель впервые выглядел потерянным ребенком, что заблудился в парке аттракционов. — Ты думал, я не пойму? Не пойму, что ты элементарно не можешь быть со мной? Она ощущала то, как ее трясло. Сильнее, чем от холода. Падать с лестницы не больно. Гораздо больнее лишаться крыльев прямо в полете. Когда поднимаешься на самую верхнюю точку, когда готовишься дотронуться до облаков. А крылья превращаются в крошку льда. Ощущение ветра, ударяющего в спину, и удаляющегося неба самое болезненное. Ожидание приземления проходится дрожью. А из груди рвется крик, громкий и сломленный. Тошнота подступает к горлу, голова кружится от такого ощущения свободы. Свобода смертельна. Вот что больно. — Если ты понял это… Если знал… Зачем нужно было давать мне надежду? Был ли Мобэй сейчас в таком полете вниз? Какими были его крылья? Ночь его глаз было совсем не разглядеть. Она лишилась тех далеких ярких звезд. Молчание убивает сильнее слов. — То, что ты сделал тогда… Я не хочу играть в эти игры. Я слишком стара для этих детских драм, — Шан Цинхуа криво усмехнулась и опустила голову. — Если ты не можешь дать мне того, что я хочу, то не стоит и пытаться. И эти слова наконец заставили его пошевелиться. Непонятная смесь эмоций отобразилась у него на лице. Злость? Обида? Растерянность? Разочарование? Что из этого? И почему оно там? Расстроен, что так быстро все прервалось? Или чисто мужской псих? Шан Цинхуа не могла понять. Она никогда не поймет. Сердце этого человека ей недоступно. — И правда. Не стоит. Мобэй опустил голову и сжал кулаки еще сильнее. Мог ли он ударить ее? Насколько был зол? Почему его это так задело? По лицу Шан Цинхуа потекли слезы. Силуэт Мобэя размывался в мокром тумане. Последнее, что она помнит, это его удаляющуюся спину. Вот и все. Редкий снег продолжал устало кружиться в воздухе. И правда, всего лишь мертвый дождь. Всего лишь холодная душа дождя. Вновь она включилась уже под теплым душем. Как ей и хотелось весь день. Вода обняла ее за плечи и нежно погладила. Она говорила, что не стоит печалиться, но сама же смешивалась с ее слезами. Этой сказке не суждено было выйти из снов. Небожительница никогда не смогла бы проникнуть в сердце повелителя льдов. Демоны слишком грубы. Люди слишком жестоки. Со звуком воды и холодом плитки закончилась эта красивая и короткая история, оставив на языке лишь соленый привкус сожаления.