хрусталь

Твоя весёлая нежность Смутила меня: К чему печальные речи, Когда глаза Горят, как свечи, Среди белого дня? Среди белого дня… И та — далече — Одна слеза, Воспоминание встречи; И, плечи клоня, Приподымает их нежность. Саша не любит, когда её сравнивают с чем-либо. Особенно с предметами и материалами – и с фарфором, и с хрусталём в том числе. Оба эти материала достаточно хрупкие и легко ломаются, что не вызывает у Саши приятных ассоциаций. К чёрту эти сравнения – ей, так старавшейся заполучить авторитет, приятнее были бы сравнения с каким-нибудь камнем. Может, гранитом?.. А что, вполне неплохой материал, красив, но крепок. У неё он ассоциировался с набережной Невы и пушкинским «Медным всадником» – строки «Невы державное течение, береговой её гранит» так и врезались ей в память. Сейчас, однако, ей было совершено не до того – она позабыла всё-всё на свете, когда оказалась на своей мягкой постели, прижатая к ней нависнувшим сверху Мишей. В голове был туман (практически дым), который заволакивал всё тело и сильно мешал мозгу работать. Впрочем, ей это сейчас и не было так необходимо – если бы она начала думать в полном объёме, то начала бы слишком волноваться. А это ни к чему, верно? Миша опирался выпрямленными руками о кровать и смотрел на неё. Как бы ей это ни не нравилось, но она действительно напоминала аккуратную фарфоровую куклу – маленькая, тоненькая, бледная. Изящная. В каждом её жесте, в каждой движении сквозило то изящество, та грация, та манерность, без которой она не была бы собой в полной мере, без которой она была бы лишь копией самой себя. Её глаза были словно хрустальные. Светлые, наполовину прикрытые в это мгновение тонкими веками, они походили на украшения из горного хрусталя, сделанные умелым мастером. Маленькие хрусталики перебегали с его, мишиного лица на потолок, на пол, опять на это лицо перед собой... Казалось, что Миша может заглянуть прямо сквозь них, как через окно, внутрь её головы. Недаром ведь глаза – зеркало души, верно? Фарфор ломок, хрусталь – хрупок. Одно неосторожное движение – и даже самые умелые произведения рассыпаются от столкновения со столом, полом, землёй... неправильным словом, злым взглядом, жестокими обстоятельствами... Саша была сильным человеком, несмотря на нежное воспитание – и Миша, и Пётр приложили усилия, чтобы сделать её именно такой, какая она есть сейчас, чтобы она была достаточно смелой и решительной, чтобы не сдавалась и шла до конца даже при неудаче, чтобы не трусила перед опасностью и не теряла рассудка в тяжёлые мгновения. Теперь перед Мишей стояла очень непростая задача – не сломать её. Не позволить пустить трещину. Он по своему опыту знал, как легко это сделать – причинить боль человеку. Особенно когда он юн. Саша нетерпелива – она подаётся вперёд, чуть приподнимаясь, и отчаянно пытается поцеловать Мишу. Слегка раздосадовано кусает розовые губы, когда не выходит, смотрит на него так трогательно-взволнованно, дышит так сбивчиво, что это вызывает у Миши улыбку. Он слегка наклоняется, так, чтобы их лица разделяла всего пара сантиметров, чувствует, как что-то тянет его вниз (Саша судорожно схватила его за ткань одежды и потянула на себя) и наконец прерывает эту маленькую непреднамеренную пытку и касается её губ своими. Саша от этого поцелуя млеет, абсолютно очаровательно тянется к нему, по неумелости своей торопится, волнуется, практически сминает его губы. Миша спокоен – он поглаживает тыльной стороной ладони щеку Саши (нежная кожа от его прикосновений мгновенно краснеет), углубляет поцелуй медленно, контролируемо, внимательно следит за её реакцией. Боится не уследить за ней, боится не заметить, если она вдруг захочет это прекратить. — Не передумала? — шепчет ей на ухо, чуть отстранившись и убрав свои руки с неё. Саша сперва ёрзает и чуть расстроенно выдыхает, но быстро качает головой. — Если ты ещё раз спросишь это, я кину в тебя подушку, — пригрозила она и потянулась к Мише, вызвав у него смех. Её недовольство можно было понять – он, как ей казалось, задал этот вопрос не менее сотни раз, что она считала излишним. Неужели по ней не видно, что она не передумала? Сейчас она больше всего не хотела, чтобы он останавливался, боялась, что он всё прекратит и уйдёт, потому пыталась хоть ненадолго перехватить инициативу, целовала отчаяннее, напористее, расстраивалась, когда он останавливался... Миша звонко смеётся и мимолётно касается губ Саши, так быстро, что она не успевает ответить ему – лишь несколько раз быстро хлопает глазами и выглядит слегка расстроенной тем, что он вновь отстранился от неё (Миша видел, как подрагивали её алые, зацелованные губы). Вдруг он опускается ниже и оставляет поцелуй на её шее, и Сашу всю словно прошибает током – она вздрагивает и шумно выдыхает, прикрывая глаза. Кожа на шее тонкая-тонкая, почти прозрачная – Мише нравится видеть, как чувствительна к его действиям Саша, как её кожа покрывается мурашками от каждого его прикосновения, как она реагирует на то, что он делает... Хочется расцеловать её всю, хочется крепко прижимать её к себе, так, чтобы _слышать_ стук её сердца, её учащённое дыхание, хочется ни на секунду не отстраняться от неё. Быть ближе. Постоянно. Когда Миша опускается ниже, неторопливо касаясь губами уже её ключиц, он вдруг чувствует тепло возле своей шеи. Скосив глаза вниз он понимает, что Саша пытается расстегнуть пуговицы на его одежде. Пальцы плохо её слушаются – она, в отличие от него, очень спешит, словно боится чего-то не успеть, а оттого всё даётся ей сложнее обычного. Миша замирает, чтобы позволить ей сделать это, не мешая движением и не отвлекая лаской. Медленно она расправляется с одной, другой, третьей пуговицами, поглядывая на него с желанием, но в то же время с нерешительностью – правильно ли она всё делает? Не рано ли? Не рано – вместо ответа Миша целует её в макушку, нежно так, подбадривающе, и она вся словно тает от этого. Наконец, почти все пуговицы расстегнуты. На последнюю, в самом низу, Саша уже внимания не обращает – быстро-быстро стягивает рубашку через голову Миши и задерживает взгляд на его теле. Пальцы сами по себе начинают очерчивать уже почти зажившие шрамы, проходятся по бледным свидетельствам мишиного неподкупного героизма и самопожертвования. Робко, чуть неуверенно целует один из них, на его плече, видит, как улыбается от этого Миша и продолжает, ведёт цепочку поцелуев от правого плеча к левому, от плеч к ключицам, от ключицы к шее... пока Миша не останавливает её и, отводя чуть в сторону её волосы, мешающиеся в этот момент, не развязывает те маленькие узелки на её платье. Он действует уверено и умело – всего за пару секунд и несколько касаний белоснежная ткань сначала чуть провисает, более не стянутая по форме тонкой талии, а потом и вовсе спадает с плеч, открывая бледную грудь и живот. Саша вдруг смущается и быстро прячет лицо в шее Миши, а он, обняв её за плечи, напоминает негромко: — Мы можем прекратить, если хочешь. В любой момент, — не врёт – он скорее добровольно рук лишится, чем хотя бы допустит мысль о том, чтобы продолжать это без её желания. Нельзя так ни в коем случае – Саша слишком трогательная, слишком трепетная, слишком нежная и доверчивая к нему, чтобы проходить через принуждение. Через такое никому нельзя проходить. Вообще. Но Миша сейчас больше всего боится, что хоть что-то отдалённо подобное почувствует именно она. Потому что любит. Потому что знает, как это было больно, потому что хочет, чтобы ей было лучше, чем ему тогда. — Не прекращай, пожалуйста, — шепчет сбивчиво Саша, не открывая глаза. Ей казалось, что у неё кружится голова – ощущения, чувства и эмоции были новыми, а оттого очень яркими, они заполняли всё её тело и, кажется, занимали больший объём, чем тот, который оно может вместить. Миша слушается. Зарывается на несколько секунд носом в тёмные волосы, покачивая её в своих руках, как бы баюкая, а потом, когда она сама отстраняется, поддаётся и садится напротив неё. Вытягивает руки, кладёт их ей на плечи, не сводя своих глаз с её, спускает их по рукам, очерчивает лопатки, позвонки, рёбра, поглаживает каждый сантиметр тела, чувствуя, как под его пальцами расслабляются все её до этого момента напряжённые мышцы. Сама Саша времени не теряет – целует его крепко, смелее, держа ладонь у него на затылке, чуть оттягивая прядки его волос (она очень любила перебирать их, когда Миша клал голову ей на колени и дремал – обоих это монотонное движение успокаивало), вся от нетерпения почти горит. Хочет уже просить его двигаться дальше, чувствует, как нуждается в этом, но он её опережает – помогает ей приподняться и снять остатки одежды. У Саши на ней меньше пуговиц и иных застёжек, зато элементов чуть больше, потому они теряют около минуты на то, чтобы сделать это. В процессе Саша помогает и ему раздеться окончательно – и этим борется с собственной робостью. Проще и спокойнее, когда вы в равных условиях, одинаково уязвимы и открыты. Перестаёшь видеть в собственной наготе что-то неправильное. Миша чуть тянет её вперёд, толкая за плечи, и она послушно опускается спиной на постель. Облизывает пересохшие губы, глядит на него снизу вверх, краснея – с каждым мгновением всё больше походит на фарфоровую куколку. Грудью полно дышит, быстро вдыхая и выдыхая разом потяжелевший кислород. Ждёт. Миша всё ещё не сводит с неё глаз – следит за её выражением лица когда нависает сверху, расставив обе руки по бокам от её тела, когда в последний раз целует, когда замирает. Саше кажется, что скоро она сойдёт с ума от количества ощущений. Её голова всё трещит от того, что она чувствует _слишком_ много всего: волнение, нетерпение, доверие, трепет, любовь, всё вместе и одновременно, что разрывает даже её чувствительное сердце. Сознание помутняется, а с ним и зрение – она может сконцентрировать своё внимание только на Мише прямо напротив неё, остальное уже неважно. Время замирает следом, и Саша вместе с ним. Она даже дыхание задерживает неосознанно и, кажется, почти не моргает – она вдруг явственно, даже отчётливее чем раньше понимает, что то, что они делают, имеет важное для их любви значение, что оно повлияет на них вместе (а может, и по-отдельности), что это важный шаг... Надо только сделать его. Переступить это. Переступают. Время, замершее как будто в нерешительности, разгоняется с какой-то небывалой силой. Сердце стучит быстро-быстро – Миша мог бы почувствовать эти глухие удары, если бы просто приложил ладонь к её груди. Губы плотно сжаты, глаза прикрыты – вскоре Миша замечает это и целует её в висок, успокаивая. — Ты в порядке? — спрашивает, а у самого голос сбивается – дыхание перехватывает, перед глазами искорки проносятся. Саша быстро кивает, сомневаясь, что она сможет произнести это вслух. Дрожит вся, пытается вперёд податься, быть ближе, чувствует, будто сейчас она просто сгорит в этом жаре, но ничуть этого не боится. Наоборот – стремится к этому. Да, она определённо не побоится сгореть, если это произойдёт вот так, в его руках. Ей слишком хорошо, чтобы чего-то бояться, слишком хорошо, чтобы тревожиться о чем-либо. То волнение, которое было с ней поначалу, ушло без следа. Руки судорожно хватаются за всё, до чего могут дотянуться, пока не останавливаются на его плечах. Держатся за них, насколько это представляется возможным, словно она пытается притянуть его к себе, обнять крепко, вжаться в него всем телом... но не выйдет. Остаётся только ловить губами быстрые поцелуи и тяжело дышать. Пожалуй, даже слишком тяжело – спустя несколько секунд попыток подумать об этом она вдруг осознаёт, что это из-за всхлипов. Она плачет. Миша замечает это ещё спустя несколько секунд и сразу замирает. Смотрит на неё, почти испуганно округлив глаза, рукой по её лицу проводит, осторожно убирая с него сбившиеся волосы. — Тебе больно? — спрашивает, чувствуя, как внутри всё болезненно сжимается. Саша глядит на него удивлённо, как будто не до конца понимая, что он говорит, и он бережно стирает несколько слезинок с её щеки, — Сашенька, почему не сказала? — Мне... не больно, — еле-еле выдавливает она. Солёные от слёз губы дрожат, а покрасневшие глаза с такой неподдельной искренностью смотрят в мишины, что тот впадает в замешательство, — совсем, — добавляет тихонько, пытаясь убедить его, что всё в порядке. — Тогда почему плачешь?.. — едва заметно хмурится Миша, чуть прикрыв глаза, когда Саша протягивает ладонь и начинает поглаживать ею его щеку. — Потому что хорошо, — отвечает просто, уверенно, и, несмотря на то, что она всё ещё всхлипывает, а по щекам ещё текут слёзы, он ей верит. Начинает осторожно собирать капли пальцами, целует её в кончик носа, в лоб, в висок – всюду, куда дотягивается – и всё же слегка улыбается. Саша не врёт – ей не больно, ей правда хорошо. Настолько, что она плачет, как бы парадоксально это не звучало. Если это действительно так, то он всё делает правильно, как надо, ей не плохо и не больно с ним – а это самое главное. — Не останавливайся, — просит она и тоже улыбается, что в сочетании с её заплаканным внешним видом может выглядеть весьма странно для незнакомого человека, но в то же время всё же принимается Мишей. В какой-то степени это даже умилительно. Она слишком чувствительная – он это знает давно – и выходит, что до этого момента он просто не догадывался насколько. Ещё несколько секунд он медлит, вглядываясь в её лицо (чтобы точно убедиться, что она не пытается его обмануть), пока медленно, осторожно не продолжает то, что начато. Саша от этих действий мечется, выгибаясь, словно её током прошибает, от прикосновений вся млеет, тает. Глаза больше не открывает, плотно сжимает веки, под которыми теперь яркие огни мелькают без остановки, едва слышно бормочет что-то несуразное, что даже Миша, чувствующий всё то же самое, не различает – тоже на грани. Первая переживает разрядку именно она. В голове вмиг становится пусто, все мысли покидают её, подобно тому, как быстро выливается вода из сосуда, стоит кому-то открыть маленький краник на нём. Саша вздрагивает всем телом и приоткрывает рот, жадно хватая грудью воздух и крепко жмурясь, выглядя при этом как самое очаровательное существо на планете. Следом за ней, спустя секунд тридцать, через то же проходит и Миша, и обессиленно падает на кровать рядом с ней. — Ты как? — спрашивает хрипло – кажется, что даже если он не сорвал голос, то уж точно навредил голосовым связкам. Причём об этом он ни секунды не жалел. Саша, почти без движения лежавшая на спине, медленно поворачивается набок, лицом к нему, широко улыбается и протягивает руку, чтобы, как он с ней до этого, убрать с лица налипшие к нему волосы. — Хорошо, — шепчет она едва слышно, устало опуская вытянутую руку на постель, — очень. А ты? — И я, — смеётся Миша, целует тыльную сторону её ладони и смотрит на неё так спокойно и счастливо, что она отчаянно краснеет и быстро сокращает небольшое расстояние между ними, пряча лицо у него в плече. Он сразу смыкает руки за её спиной. У них есть ещё пара часов друг на друга.