хрусталь

Колют ресницы. В груди прикипела слеза.

Чую без страху, что будет и будет гроза.

Кто-то чудной меня что-то торопит забыть.

Душно — и все-таки до смерти хочется жить.

С нар приподнявшись на первый раздавшийся звук,

Дико и сонно еще озираясь вокруг,

Так вот бушлатник шершавую песню поет

В час, как полоской заря над острогом встает.

Это была глубокая ночь, уже переходящая в раннее утро. В просторной квартире на одной из широких улиц Москвы всё, конечно, было очень спокойно – тишину нарушали лишь Миша, негромко бормочущий что-то сквозь сон, да едва слышное сопение Саши у него на плече. Единственный возможный источник шума (старый, как мир, кот, любящий будить своих хозяев по ночам, начиная орать или ронять вещи с полок), и тот спит, устроившись между ними, вероятно, из привычного для домашних животных стремления обратить всё внимание людей на себя. И Миша, и Саша чертовски устали – первый вчера с утра до позднего вечера сидел на совещаниях верхушки и был вымотан настолько, что упал спать почти сразу после возвращения домой, а вторая, приехавшая в город рано утром на ночном поезде, весь день обходила несколько важных адресов – тайком от Миши ходила по домам старых знакомых-искусствоведов, библиотекам и полуподпольным книжным, пытаясь найти и выкупить как можно больше поэтических сборников осуждённых и расстрелянных авторов, боясь, что их будут изымать из продажи и уничтожать, потому спеша собирать их, сохранять у себя, считая, что уж за ней, городом под покровительством Москвы, точно не придут, и обысков у неё не будет. На уже наступившее воскресенье у них были расписаны планы, которые они надеялись вместе воплотить в жизнь, если Мишу внезапно не выдернут с работой (например, наконец-то сходить в театр на постановку, о которой мечтала она, или погулять по летнему городу, осуществляя давнее желание Москвы показать новые здания и свою гордость – метрополитен, по которому они во время их встреч толком и не катались), потому они, отчаянно желающие выспаться, пришли в негодование от внезапно разрезавшего тишину телефонного звонка. Проснулись оба, одновременно – и Миша, чей сон в последний месяц стал совсем беспокойным, и Саша, с детства мгновенно просыпавшаяся от любых громких звуков в помещении, – так что уже через несколько секунд они почти синхронно начали ворчать что-то бессвязное, но крайне недовольное. — Телефон?.. — выдыхает тихо Саша, всё ещё находящаяся где-то на границе сна и бодрствования, и открывает глаза. Когда они немного привыкают к темноте, понимает, что время уже достаточно позднее – начавший нормально работать мозг услужливо напоминает, что сегодня самая короткая ночь в году, и, если учесть, что солнце ещё не встало (но, кажется, уже потихоньку начинает – на стене появились едва заметные золотистые блики от его лучей), то сейчас около трёх или четырёх утра. Приподняться и проверить свою догадку, взглянув на часы, было выше её сил, поэтому она перекатывается на другой бок и щурится, пытаясь разглядеть хоть что-то. Одновременно с этим чувствует движение рядом с собой – Миша быстро сел, выругался себе под нос и удивительно бодро подскочил с кровати. Потревоженный кот что-то недовольно мурлычет, но не поднимается с места. — Я отвечу, — негромко говорит, и последний слог тонет в с трудом подавленном зевке, когда он идёт своей тяжёлой поступью в коридор, к звонящему телефону, — спи, спи лучше, я всё узнаю. Саша кивает, но закрывать глаза не спешит – хочет узнать причину этого звонка и понимает, что даже если она сейчас уснёт, то скоро, когда Миша вернётся и ляжет рядом, она опять проснётся и больше заснуть не сможет. Надо только подождать его, чтобы лечь вместе. Всё ещё подслеповатыми глазами своими глядит на яркое, слегка размытое пятно, которым, как она понимала, был свет из коридора, слышит приглушённый голос Москвы, которым он изредка что-то спрашивал у неизвестного собеседника, и всё-таки садится, прислонившись к спинке кровати. Пытается вслушаться в его слова, уловить хотя бы часть разговора, но он по большей части молчит, а неизвестный на том конце провода всё говорит и говорит... Вопреки ожиданиям, Миша не возвращается в спальню ни через минуту, ни через две, ни через четыре. Продолжает что-то говорить, отвечает на другие звонки (Саша насчитала не меньше трёх) и, судя по голосу, чем-то не то встревожен, не то рассержен. В голове у Ленинграда проносится смутное предчувствие, ощущение того, что случилось что-то очень нехорошее, подогретое тревогой, не отпускающей их двоих уже так давно, что она и не помнит даже её начало, поэтому она торопливо опускает руку на прикроватную тумбочку, нащупывает на ней очки, всё ещё чуть заторможено после сна надевает их на нос, садится, медленно поднимается с кровати и, наконец, выходит из комнаты. — Что случилось? — спрашивает негромко, выходя в коридор, потирает глаза устало. Ломит невыносимо, кажется, что она сейчас уснёт на ходу, — Кто звонил? Дальнейший миг (тот самый переломный момент, уже второй за этот отвратительный век, когда её жизнь, как выяснилось, изменилась на «до» и «после») она помнила в мельчайших подробностях, но отчаянно хотела бы забыть навсегда. Вычеркнуть, вырезать из головы, выкинуть из памяти, только бы хоть как-то притупить боль от этого ночного кошмара, растянувшегося на четыре долгих года. Миша отрывает глаза от трубки, которую он положил за несколько секунд до того, как пришла Саша. В комнате виснет глухая, бьющая по ушам тишина, которая чертовски пугает, – кажется, что из-за этой тишины можно услышать струящуюся по венам кровь, – смотрит ей прямо в глаза с таким выражением на лице, что она отчётливо понимает: «Случилась катастрофа». — Митя звонил, — сдавленно говорит, широко раскрыв глаза, словно сам до сих пор не может поверить в происходящее, — их бомбят. — Как... бомбят? — выпаливает в ответ Саша, чувствуя, как остатки сонливости покидают её организм, заменяясь леденящим ужасом. Это всё кажется таким неправдоподобным и нереальным, что она в панике начинает бегать глазами по комнате, вспомнив, что во сне люди не могут замечать мелкие детали. Обои в полоску. Чуть покосившаяся (Миша всё забывает подправить её) полка, на которой стоят привезённые Сашей книги и их чёрно-белое совместное фото в деревянной рамке. Почти полностью исписанный листок бумаги, висящий рядом с телефоном – для записей. Несколько пар обуви у входной двери. Заспанный, сильно растрёпанный Миша, глядящий на неё абсолютно пустым взглядом – мыслями он сейчас, должно быть, не у них дома, а на границе страны. Не сон. — Он взрывы слышал, — говорит глухо, слова долетают до её слуха как через толщу воды, — и чувствовал. Говорит, до него Одесса и Севастополь дозвонились, у них также. Другие подтвердили – в нескольких республиках обстрелы. Голос его совсем подводит, и он замолкает, сжав губы. Оба инстинктивно покосились на окно, словно боялись, что вот сейчас там полетят снаряды. Тишина давит – кажется, что из-за неё время совсем остановилось. Они вновь начинают смотреть в глаза друг к другу и каждый без слов понимает, о чём думает другой, ловит малейшие изменения в чужой мимике и ею же отвечает: «я тоже». Я тоже в ужасе. Я тоже не хочу думать о том, что это то, чего мы боялись. Я тоже не знаю, что будет дальше. В их глазах (серых и алых) – ужас и гнев, растерянность и попытка отрицания, весь спектр негативных эмоций, и им кажется, что они тонут во всём этом, но взгляд отвести не могут, цепляются друг за друга, как за какой-то островок стабильности в момент, когда всё, по их ощущениям, рушится у них на глазах, и отчаянно пытаются осмыслить (не принять) происходящее. Выходит паршиво. Они сами не замечают, что оба задержали дыхание, и без того сбитое, потому, когда раздаётся ещё один звонок, резко выдернувший их из этого странного состояния, они одновременно отводят глаза и тяжело дышат. Трубку берёт Миша, и опять почти не говорит – Саша услышала только: «Уже» и «Принято» с небольшим интервалом. — Жуков звонил, — поясняет, кладя трубку, когда она вопросительно кивает на телефон, — Вызывает в штаб. — Поняла, — шепчет и судорожно обнимает себя за плечи. Реальность и осознание её накатывают волнами, бьют в лицо, вызывают мороз по коже и прилипшее к коже ощущение опасности, словно вот сейчас, уже в следующую секунду, всё мгновенно разрушится, и им срочно надо бежать (но куда?). Это ощущение неосознанно подогревается Мишей, заспешившим собираться и на ходу просовывающим руки в рукава плаща, — позвони, когда узнаешь что-нибудь, хорошо? — Постараюсь, — отвечает уклончиво, понимая, что в такой неразберихе обещать что-то нельзя, кивает и, остановившись на секунду, быстро целует её в уголок губ, — во сколько у тебя поезд? — В без пяти минут полночь, — глядит на него, поджав губы, и вдруг проводит тёплой ладонью по его щеке, мягко поглаживая кожу. — Тогда не жди меня, если я не вернусь к вечеру – езжай на вокзал сама, — закрывает глаза на пару мгновений, чуть склонив голову навстречу прикосновению, но почти сразу отстраняется, открывает дверь квартиры и договаривает уже на пороге, понимая, что надо спешить, — позвони, как только будешь дома, ясно? И держись подальше от окон. Последние его слова поднимают новую волну паники, но Саша, за два столетия в роли столицы научившаяся контролировать свою мимику в подобные моменты, лишь кивает, бормочет: «Поняла» и, когда Миша наконец уходит, закрыв за собой дверь, делает шаг навстречу и привычным жестом защёлкивает замок. Стоит так ещё несколько минут в полумраке коридора, замерев, невольно засмотревшись на скачущие по стене лучи восходящего солнца, слышит своё слишком громкое, бьющее по ушам дыхание, прислоняется к стене и сползает по ней на пол. Бомбы. Их бомбят. Их. Не один город, не один пограничный район, сразу несколько густонаселённых городов. Киев далеко от границы, это точно нельзя списать на ошибку или провокацию, а то, что, по словам Дмитрия, бомбят и Одессу с Севастополем, в которых дислоцируется Черноморский флот, обманывать себя становится совсем уж глупым решением – это нападение. Война. Всё-таки началась, как они боялись, началась, вопреки их надеждам на то, что всё решится мирно, началась, и уже губит людей, точно началась. Поднимается, покачиваясь, опирается на тумбочку для надёжности. Опять глядит в окно и видит в нём большой дом напротив, обычный, с большим количеством квартир, и обращает внимание на то, что все окна, за исключением одного единственного, абсолютно тёмные – только лишь в одном, на первом этаже, горит свет. Что там происходит? Выпускники собрались? Или день рождения чей-то справляют? А если у неизвестных жильцов есть родня там, в УССР, или в других республиках, на которые совершили налёт, и их тоже разбудили сейчас, чтобы сообщить страшные новости? Сколько людей здесь знают о том, что происходит? А у неё? Не может же быть, чтобы на города у них в стране летели бомбы, и совсем никто, кроме них, не знал об этом, ведь правда? Внезапно она развернулась, сняла телефонную трубку и стала по памяти набирать номер первого пришедшего на ум знакомого – Святогора Рюриковича. Надо рассказать, надо расспросить о происходящем у них, надо предупредить... Солнце уже давно встало, покачиваясь на светлом небе, но значения это уже не имело. Календари врут – июнь не может быть таким холодным и тёмным, это февраль, не иначе.