хрусталь

Твоим узким плечам под бичами краснеть, Под бичами краснеть, на морозе гореть. Твоим детским рукам утюги поднимать, Утюги поднимать да веревки вязать. Твоим нежным ногам по стеклу босиком, По стеклу босиком да кровавым песком… Ну, а мне за тебя черной свечкой гореть, Черной свечкой гореть да молиться не сметь. Саше опять было холодно. Не так сильно как раньше – она уже даже не обращала на это внимание, лишь время от времени поправляла тёплый платок на плечах и крепче обхватывала чашку с горячим чаем, заваренным Мишей. Он приехал к ней сегодня утром, по уже заведённой традиции, чтобы не оставлять её один на один с этой датой. Темнело. На кухне горела одна единственная лампочка, освещая две сидящие за столом фигуры – Мишину, привычно сгорбленную, и Сашину, прямую как тростинка. Она вот уже четверть часа говорила и говорила, почти не делая пауз, словно пыталась за один вечер вывалить сразу всё, о чём молчала эти несколько лет. Выходило плохо – речь была путанной и местами бессвязной из-за того, что Саше было сложно сконцентрировать своё внимание на чём-то одном, поэтому она бегала с темы на тему, произнося всё, что вспоминала, словно хватая из ящиков первые попавшиеся вещи и в спешке кидая их на пол, в груду других. Миша, чуть нахмурившись, внимательно слушал её. Она даже перед Нюрнбергом, когда Миша уговаривал её рассказать что-то, что можно было представить на суде во время выступления стороны обвинения, совсем ничего не сказала – рана ещё не то что не затянулась, даже не перестала кровоточить. Москва на это лишь качнул головой и решил, что она сама расскажет, когда сможет. Похоже, время пришло. — …Я в первый год боялась, что умру, что мы все просто не переживём это. Никогда до этого не было так страшно, как в первую зиму... Оно всегда было со мной, рядом маячило, как будто за спиной, дышать и спать мешало, — взгляд у Саши стал совсем стеклянным. Она смотрела в сторону, куда-то на стену, но, казалось, не видела ни стен с однотонными обоями, ни висящих на ней фотографий в рамках – она была далеко, в зиме девятьсот сорок первого года. Миша сжал челюсть, увидев, как дрожат её губы, — потом стала бояться, что просто умру, не увидев тебя. Думала, что чёрт с ним, если умру после этого, но пусть хотя бы раз увижусь с тобой перед этим. В одно время мне даже чудилось это, что ты рядом... потом поняла, что это от голода было. То голос твой слышала, то силуэт в толпе видела, всё казалось, будто ты меня зовёшь и ищешь... Миша молчал – не решался монолог её прервать, пусть многое хотелось сказать, и прежде всего то, что он тогда действительно искал, уделяя все те крохи свободного времени, не занятого всем происходящим (предназначенного, вероятно для сна) на поиски возможности как можно скорее прорвать блокадное кольцо и наконец-то встретиться с ней. А одной ночью он, проснувшийся в поту, обнаружил, что во сне он отчаянно кричал её имя. Действительно, звал и искал. — Я ведь знала, что города не умирают, но всё равно боялась. Разве возможно существовать, если у тебя все жители погибли или если ты в руинах лежишь? — продолжила рваным голосом. Казалось, что ей было трудно дышать, но слёз не было – своё она уже отплакала тогда, в девятьсот сорок четвёртом, когда блокада была снята. Впервые она заплакала утром двадцать восьмого января, на следующий день после того, как по городу разошлась самая счастливая за последние годы весть. В ту неделю она заболела – простуда, которую она в своём обычном состоянии перенесла бы на ногах, сейчас забрала у неё остатки сил и вынудила остаться на шаткой постели на несколько дней, потому она пропустила всеобщее ликование (хорошо хоть нашёлся человек, который рассказал ей о снятии блокады – её молодая совсем соседка по лестничной клетке, с которой она стала общаться в мае сорок второго, когда жить стало чуточку легче, забежала к ней в квартиру специально для того, чтобы проверить её состояние и рассказать об этом). Она помнила, как сквозь дрёму услышала настойчивый, почти отчаянный стук в дверь, и с большими усилиями поднялась с места, передвигаясь вдоль стены, чтобы опереться на неё, если вдруг начнёт падать. Миша потом рассказал ей, что он простоял на лестничной площадке минут пять, всё так же настойчиво стуча, и уже собирался уходить, чтобы пойти искать её в другом месте, но именно тогда, когда он гневно выругался в воздух и развернулся, дверь со скрипом отворилась и он наконец-то увидел её. Она стояла в дверном проёме, держа одну ладонь в другой и чуть сгорбившись. На носу у неё были очки, потому она точно могла сразу разглядеть его, но всё равно почему-то медлила, сначала как-то рассеянно поглядев ему под ноги, а потом, подняв взгляд на его лицо, быстро заморгала. — Привет, Сашенька, — сказал он негромко, улыбаясь. Самые страшные опасения не оправдались – пусть и с видимым трудом, но она держится на ногах. Пожалуй, это было единственным хорошим знаком в её облике, остальное (непомерная худоба, из-за которой она походила на обтянутый кожей скелет, слишком длинные, спутанные волосы, то, как она дрожала, словно стояла на холодном ветру, а не в парадной) вызывало у него страх вперемешку с гневом. «Я убью этого ублюдка Шпрее», — пронеслось у него в голове, кажется, уже в тысячный раз с июня сорок первого, — «Убью, точно убью». Он был уверен, что не успокоится, пока не выполнит это и не уничтожит его каким-нибудь изощрённым путём, перечисляя всё, что он совершил, напоминая имена тех, кто пострадал от его рук. Саша, Митя и Коля будут идти первыми. — Пожалуйста, нет. — вдруг выпалила она сдавленным голосом, зажмурилась и замотала головой, словно отгоняя дурной сон, отчего ей стало трудно стоять на ногах и она заметно покачнулась, — Только не опять, прошу, только не снова... Миша, не ожидавший такой реакции, слегка опешил. Верней, если быть честным (в последние лет тридцать у него это выходит плохо, но он пытался), когда они ехали сюда, он без остановки прокручивал в голове варианты того, как будет выглядеть их воссоединение, и такой вариант там всё же был, но в первую очередь он был готов к слезам, истерике, злости или апатии, но никак не к этому. Ладно. Надо следить за словами. Глубоко вдохнув воздух, режущий горло, он сделал маленький шаг к ней. — Сашенька, это я. — ещё один шаг. Саша не шелохнулась, так и продолжила глядеть на него пустым взглядом, от которого мороз пробивал по коже, — Я здесь, с тобой. — шаг. Теперь они стоят почти вплотную друг к другу, меньше чем в полуметре, и Миша отчётливо видит, как сильно она дрожит, — Ты меня слышишь? Поднял обе руки и аккуратно, со всей имеющейся в нём мягкостью положил их ей на узкие плечи, не прерывая зрительного контакта. Ленинград от этого на несколько секунд замерла, выпучив глаза, и удивлённо заметалась взглядом по его ладоням, невесомо сдавливающим, кажется, сразу кости, его лицу, одежде… пока не остановилась на его лице и чуть было не отшатнулась. Глаза красные. Яркие, как флаг державы, как звезда у него на фуражке, как кровь, окрасившая снег… Красные. В её галлюцинациях они всегда были синие-синие, как небо. Да и сам он – поняла вдруг Саша – выглядел иначе, был ниже чуточку и одет в мундир праздничный, а не в эту шинель. Иначе. — Миша? — выдохнула она наконец, настолько отчаянно, что он не выдержал и одним порывистым движением сгреб её в объятия. Поверила всё-таки. Миша бережно, боясь случайно причинить боль, положил обе руки ей на спину, прижимая к себе, поддерживая, когда она почти навалилась на него всем несущественным весом, уткнувшись лицом ему в плечо. Отчётливо ощущал, как сильно она трясётся, слышал тихие всхлипы и лишь крепче держал её, одной рукой поглаживая по спине чуть ниже лопаток. — Я здесь, зорюшка, — говорил на ухо, укрывая её полами своей шинели. Его сердце над ухом Саши билось мерно и громко, почти оглушительно, — всё теперь позади. Слышишь? Я больше не оставлю тебя одну, обещаю. Увезу тебя к себе домой, там спокойнее. — всхлипы стали громче и судорожнее, — Ты хоть понимаешь, какая ты сильная, Сашенька? Саша не смогла ничего на это ответить – на неё мгновенно, стоило ей только спрятать лицо в его плече, навалилась такая сильная усталость, что она бы точно упала, если бы Миша не держал её, потому сил не оставалось даже на то, чтобы держать слезящиеся глаза открытыми, что уж говорить про речь. Оставалось только вцепиться руками в ткань его шинели, отчаянно, чтобы этот мираж уж точно не развеялся, и наконец-то выдохнуть. Последнее, за что ухватилось её угасающее сознание – чувство невесомости, появившееся, когда Миша взял её на руки, перехватив под коленками и плечами, и куда-то понёс. В сущности, само место назначения не имело для неё никакой важности – пусть даже она окажется на промерзшей улице, плевать, главное, чтобы он был рядом. С ним не так больно. — В ноябре и декабре было особенно страшно. — продолжила Саша спустя полминуты тишины. Чай давно остыл, потому кружка в её руках уже не согревала холодные пальцы, но Саша всё ещё держала её обеими руками, прикрыв глаза. Миша хотел бы пересадить её к себе и хоть немного успокоить, но не смел – помнил, что сначала ей надо выговориться, сбросить с себя этот груз, чтобы можно было дышать хоть чуточку свободнее. Сиди и смотри. Жди. Не тревожь. Неизвестно, когда ещё представится такой шанс сдвинуть всё с мёртвой точки, — Не знаю почему... я ведь и до этого смерть видела. Просто тогда... — короткая пауза. Саша нервно вздохнула и на секунду зажмурилась, чувствуя, как что-то очень болезненно сдавливает горло, — ...тогда мёртвых было много. Слишком. Мне казалось, что вся улица в них. Их, ещё когда они живы были, снегом заметало... Не белым, а как будто серым. До сих пор он кажется серым. Потом, в феврале и марте, их всё ещё было очень много, но они уже не так сильно пугали. Я немного привыкла. Саша вообще ко многому привыкла. Привыкла к липкому, сидящему под кожей страху, не уходящему насовсем (бывали лишь периоды, когда он был тише), привыкла к преследующему её чувству одиночества, даже когда она находится в обществе других людей, привыкла к тому, что её счастливый, сверкающий мир разрушился в ужасно короткий срок, а её бросили к его обломкам и сказали как-нибудь жить дальше, привыкла к тому, как сильно изменился Миша, его новому мировоззрению и роли во всём этом... Как же она ненавидела тот факт, что единственным способом продолжать жить, сохраняя остатки рассудка и не сходя с ума, оставалось умение привыкать. — Голод сильнее страха. — вдруг продолжила она, поставила чашку на стол и потёрла одной рукой висок, морщась, как от боли, — Вероятно, он тоже заглушил его. Я сейчас не уверена, что всё-таки привыкла к мёртвым – просто когда силы почти ушли, это всё тоже ушло на второй план. В какой-то момент мысли свелись до желания есть и уйти в тёплое место... а на страх и что-либо другое в голове больше не осталось места. Вот тогда он и ушёл на фон. Постоянно, круглосуточно, даже во сне, всего две мысли: «хочу есть» и «холодно». По кругу. Раз за разом. Только это, и всё, больше ничего. Молчание. Пауза, необходимая для того, чтобы набрать побольше воздуха в лёгкие и чуть успокоиться, не позволить себе сорваться на плач. Подняла глаза на него, быстро, лишь мельком окинула его усталым взглядом. Напомнила себе, что он здесь, с ней. Раньше, в первое время после их воссоединения, эти напоминания были одним из единственных способов успокоиться и привести мысли в хоть какое-то подобие порядка. Путь в Москву, о котором говорил Миша, был чертовски долгим, но Саша его почти не запомнила – всю дорогу она находилась не то во сне, не то в бессознательном, близком к лихорадочному состоянии, всё ещё мучающаяся от болезни, потому на память об этом у неё осталось лишь несколько обрывочных воспоминаний, но она даже не была уверена, не приснилось ли ей это. Очнулась она всего единожды, когда ей почудилось, что она услышала взрывы. Сразу открыла глаза, судорожно дыша и быстро оглядываясь по сторонам (толком ничего не увидев – очков на ней не было, а зрение, и без того всё ещё слишком плохое, после этих двух с половиной лет в аду, кажется, только ухудшилось). Сначала она услышала шум от стука колёс, показавшийся ей громыханием, затем до её обоняния дошёл странный металлический запах, и только потом, немного заземлившись, она почувствовала что-то тёплое сбоку от себя, на что она опиралась, вероятно, всё это время. — Что случилось? — пробормотало это «что-то», и Саша почувствовала тёплые руки, осторожно поправившие одеяло, которым она была укрыта, — Тише, тише, скоро приедем. — Взрывы, — едва слышно прошептала она сдавленным от страха голосом. Попыталась подняться, но эти же руки мягко обвились вокруг её плеч, останавливая, — там взрывы... — Какие взрывы? — чуть удивлённо переспросил Миша (очевидно, что никому другому этот голос не мог принадлежать – Саша всё ещё соображала с большим трудом, но всё же смогла различить его), — тут ничего не взрывалось. — Но я слышала... — сдавленно пробормотала она, лихорадочно выставив вперёд дрожащие руки, — я слышала... Москва выдохнул, чувствуя, как скребётся на сердце от этого зрелища, и легонько, совсем невесомо, надавил ей на плечи, потянув на себя. Саша, всё ещё почти спящая на ходу, поддалась на это и опустилась, положив голову ему на колени, и он, вновь поправив сползшее одеяло, осторожно положил обе ладони ей на щёки. — Тебе это приснилось, — проговорил медленно, с расстановкой, чтобы она точно услышала. Принялся легонько поглаживать тонкую кожу, в очередной раз приходя в ужас от того, насколько сильно ею обтянуты кости – кажется, что между ними ничего нет, — слышишь? Тебе это всё приснилось, зорюшка, это только сон. Саша ничего не отвечала – так и лежала на спине, согнув ноги в коленках и глядя снизу вверх на Мишу абсолютно пустым взглядом, чуть поджав белые губы. Глаза начали слипаться, и у неё не нашлось совсем никаких сил на то, чтобы хотя бы попытаться сопротивляться этому, потому она закрыла их, успокоенная теплом его, Миши, рук, и звуком его голоса. С ним не так страшно. — Мне иногда казалось, что я больше не живая, — между словами возникли короткие, но заметные паузы. Воздух в комнате стремительно заканчивался, и каждый вдох сопровождался жжением где-то в лёгких, — что я ходячий труп, или что это всё нереально и я просто не существую как человек. Как будто жизнь замерла... Только эти желания и страх напоминали, что я живу. Лучше так, чем ходить будто во сне. Миша, поймавший её потерянный взгляд, с силой сжал челюсть, чувствуя, как разливается по венам неясная, но уже давно ставшая привычной ненависть сразу ко всему миру, с трудом подавил порыв прекратить всё это немедленно и вдруг взял её за руку. Осторожно так, как бы между делом, чтобы не сбивать с рассказа, но стиснул крепко, согревая её вечно холодные пальцы своей тёплой ладонью. Дома у Миши Саша оказалась только спустя полторы недели, которые она провалялась на койке в одной из московских больниц. Её состояние, и без того тяжёлое и до жути выматывающее, после долгой поездки стало ещё хуже – отличать день от ночи она начала только на третьи сутки пребывания там, подниматься и хотя бы стоять, не падая – на пятые, потому её не отпускали оттуда до последнего. Когда её всё же отпустили, Миша, кажется, был рад даже больше неё. Стоило им переступить порог его квартиры, как он сразу расплылся в улыбке до ушей и весь как будто потеплел, да так внезапно, что на секунду возникло чувство, будто всё происходившее ей приснилось, и не было этих последних двух с половиной лет, ставших для него самыми плохими за последние несколько столетий, не было бомбардировок Москвы, не было Смоленска, Киева, Минска, Одессы, Ростова-на-Дону, Калинина, Севастополя... лишь на мгновение, не более. После Саша, болезненно поморщившись, обессиленно прислонилась к стене, чтобы было проще стоять, не падая, и реальность вернулась к ним морозным февральским воздухом и вьевшимся в кожу запахом дыма. — Устала? — спросил Миша негромко, обеспокоенно, кидая на пол крохотную дорожную сумку с теми немногими вещами, взятыми Сашей с собой из своей квартиры в Ленинграде, — Помочь? — Нет, — ожидаемо выдохнула Саша, стиснула челюсть и, кое-как управившись с обувью и пальто, упрямо зашагала по коридору в сторону гостиной. «Ожидаемо», потому что она почти всегда отказывалась от помощи, даже если чувствовала, что не справляется, считая это унизительным – собственное бессилие её невыносимо тяготило. Она не хотела падать, но и за руку помощи отказывалась взяться. Миша вздохнул, но ничего на это не ответил. Не переубедит всё равно. Саша доковыляла до гостиной и поставила обе руки на спинку кресла, опираясь на него. Посмотрела на Мишу угрюмо и поджала губы, о чём-то глубоко задумавшись – его эти моменты «выпадения из реальности» пугали до чёртиков из-за того, что во время этого она вся замирала, чуть ли не задерживая дыхание, и взгляд её почти стекленел. Как у покойника. Нет, нет, нет, не покойница она. Вот же – живая, дышит, ходит, глаза серые моргают, не остаются открытыми... А то, что ходит плохо, так это временно, в этом Миша был твёрдо уверен. Скоро она не то что ходить, что угодно сделать сможет. Да хоть танцевать! И они закружатся здесь, в гостиной его квартиры, под льющиеся из грампластинки звуки вальса... обязательно под «Синий платочек». Миша до войны к этой песне относился скептически, не понимая всеобщей любви к ней, а потом, где-то под конец сорок первого, когда положение на фронте было непомерно тяжёлым, а связи с Сашей всё так же не было, он, услышавший, как кто-то поёт эту песню (незнакомую, правда, версию – мотив был тот же, но Москва готов был поклясться, что до этого в ней были другие куплеты), сжал убранные за спину ладони и вдруг =понял= всё. А после, прямо там, в своей привычной манере мгновенно решил, что непременно однажды потанцует с ней под эту прокля́тую песню. Даже платочек ей синий найдёт и лично повяжет, чтобы не падал «с плеч дорогих». Отвлекшись от неожиданно навалившихся мыслей, Миша вдруг выпрямился и всего за пару шагов сократил расстояние между ними до минимума. Саша посмотрела на него чуть вопросительно, но не двинулась с места, так и оставшись глядеть снизу вверх, всё так же тяжело опираясь на спинку кресла. Миша остановился перед ней, слегка наклонившись вперёд, и вдруг обхватил её лицо руками – быстро, но в последний момент слегка замедлив движение кистей, чтобы не ударить случайно, положил ладони ей на щёки, щекоча и грея холодную кожу, провёл кончиками пальцев по скулам и одним движением заправил за ухо тоненькую прядь волос, а Саша, кажется, от этого даже дыхание задержала (не по своей воле), чувствуя одновременно сильное, почти наркотическое спокойствие и колющую где-то глубоко внутри тревогу от всё ещё жутко непривычного тепла, от того, с какой осторожностью он всё это сделал и как при этом смотрел на неё. Ещё мгновение, словно искусственно растянутое на целый век, и вдруг Миша коснулся её бледных, обкусаных губ своими. Прижался резко, выбив остатки воздуха из лёгких и мыслей из головы, но всего на пару секунд, после чего так же стремительно отстранился слегка и внимательно поглядел на неё – Саша поежилась от того, каким пристальным был его взгляд. Жуткое впечатление он оставлял: вроде и смотрел с нежностью, но всё равно словно видел её насквозь. Или пытался это сделать, как минимум. — Как же долго я этого ждал, — не замечая такой реакции, едва слышно выдохнул он, улыбаясь, и быстро поцеловал её висок. Потом в лоб, в кончик носа, уголок губ, щёки... всюду, куда мог дотянуться. Саша под поцелуями почти растаяла, зажмурилась и тоже чуть улыбнулась, схватившись обеими руками за его предплечья, — люблю тебя. — И я тебя, — прошептала сдавленно и опустила голову ему на плечо. Говорить о том, что «всё закончилось» язык не поворачивался – блокадное кольцо можно было снять, жителей – накормить и отогреть, дома – отстроить, но убрать всё это, убрать голод, холод и бомбёжки из сознания было никак нельзя. Саше от этого порой хотелось собственную черепную коробку вскрыть, только бы вытащить то, что сидело в ней, мешая дышать, и забыть это навсегда – привычки-то остались, паника от каждого сигнала тревоги чуть притупилась, но не ушла насовсем, что уж говорить о памяти, не желающей стереть хотя бы некоторые воспоминания. Саша ведь всегда знала, что она – красавица. Ну а как могло быть иначе? Ей это с детства самого говорили – Пётр, души в ней не чаявший, всё не уставал повторять это с большой гордостью; окружавшие её во все времена подхалимы, пытавшиеся выслужиться, состязались в придумывании самых лестных комплиментов... и, конечно, ей и Миша это говорил. От Миши это было слышать приятнее всего. Она до сих пор хорошо помнила те слова, которые он говорил ей в первые годы их близости – не потому, что больше такого не было, совсем нет, он и потом иной раз такие слова красивые говорил, словно на сердце своими руками их высек, а потому, что тогда это ей было особенно ценно. Право дело, когда любовь всей вашей жизни глядит на вас в кои-то веки мягко так, как никогда раньше, и называет Зарёй Северной с нежностью нескрываемой, то это точно отложится в душе́. Да не где-то, а на самой видной полке, этим ведь любоваться хочется ежедневно, хочется заплакать от переполняющих эмоций, но выходило только выдохнуть чуть смущённо. После ада всё решительно изменилось – внешность теперь не предмет её гордости, это торчащие кости, серая кожа и пустой взгляд, это напоминание о голоде, холоде и бомбёжках, о трупах на улицах и разрушенных зданиях, о горящих книгах и страшной мёртвой тишине. Это не отходящая от неё смерть. Это постоянная боль. Саша сначала так отражение собственное возненавидела, что в зеркало перестала смотреть вообще. Так проще было. Несравнимо проще. Теперь можно было одеться во что-то мешковатое, укутаться в большой платок (она мёрзла всегда, даже тёплым летом, потому укрывалась чем-нибудь при любых погодных условиях) и на секунду, хотя бы на пролетевшую незаметно секунду притвориться, что всё как прежде. Как прежде, как прежде, как прежде. Она так часто за этот век думала, что очередное событие это худшее, что с ней случилось, и всё скучала по старой, уже ушедшей в прошлое (она это знала точно) жизни своей, что пора бы уже перестать повторять это проклятое «как прежде». Не будет уже так, никогда не будет. Смирись. Засунь свою непокорность куда подальше и просто живи дальше. Как можешь.