Слепой мир

— Это получилось случайно… Я просто… — Алёна заминается и от части сконфужено поглядывает на собеседницу. — Я снимала, да в общем то и снимаю по сей день… квартиру возле МГПИ. Точнее не особо то возле, но… я хожу на учёбу мимо него. И когда я только узнала мимо чего хожу каждый Божий день — я прониклась новой надеждой. Когда шла домой после пар, вне зависимости от того, сколько было времени — я останавливалась около института и всматривалась в лица выходящих оттуда студентов, — она хмыкает и кусает губы. — Звучит стрёмно и глупо, но я особо ни на что и не надеялась… Это стало небольшой традицией и со временем, я просто начала ходить к дому через его двор, надолго там не задерживаясь. Но в конечном итоге… — девушка подняла глаза на Лену и улыбнулась. — Мы с тобой всё таки добрались до десятого ноября восемьдесят седьмого года.

***

— Извините, пожалуйста.       Алёна отлипает от дерева, к которому прижималась спиной и суетливо оборачивается по сторонам. Сердце вдруг так кольнуло, что ей пришлось всерьез задержаться на месте и переждать этот приступ. А виной всему голос! Этот голос был так похож на тот самый, который она пыталась услышать все эти долгие, мучительные двадцать восемь, по её непрерывному счёту, месяцев!        Она проходится по территории института и всматривается в десятки окружающих лиц. Носится от компании к компании и попутно думает окончательно ли она сошла с ума или Всевышний действительно снизошёл до неё.       Сердце бьётся так бешено и так сильно, что она впервые чувствует себя вновь живой. Это биение доходит до самых рёбер и разгоняет по всему телу дрожь и резкий жар от волнения. В ней смешалось всё сразу: и переживания, и трепет, и необъяснимая радость. Она была уверена, что услышала именно тот голос; ей даже показалось, что где-то среди людей она видела именно тот профиль.       Но, никого даже относительно связанного с Сашей она так и не находит, и обреченно бредёт к уводящей от института дороге. Кусает губы и вжимает со всей дури пальцы в лямку своей сумки, утопая в залежах мыслей. Стало дурно от самой себя и она вновь, уже не впервые, задумалась о своем психическом состоянии в целом.        Её вдруг снова настигло чувство пустоты. Она уже успела поверить в то, что ей наконец-то удалось найти свою горячо любимую до сих пор девушку! Хотя нет, она точно слышала именно её голос… Она была под самым носом и просто взяла — и ускользнула! От этого на душе стало гаже в тысячи раз и обиднее, примерно во столько же.       Сделав буквально пару шагов от территории учебного заведения, она вдруг застывает, и едва не падает плашмя на снежный асфальт. Она всматривается в фигуру девушки, медленно идущей впереди и буквально всё вокруг неё застывает, вместе с её размазанными мыслями.        Она точно не ошиблась! Она действительно слышала сашин голос, потому что девушкой впереди — была точно она. И не возникло не единого сомнения, что девушка впереди не Саша. Она слишком долго держала её образ в своём сознании, слишком много времени проводила за рассматриванием единственной её фотографии, которую хранила как зеницу ока под сердцем. Она слишком хорошо помнила её, не позволяя выпускать её образ из своей головы ни на один день, чтобы не узнать её даже со спины и на расстоянии.        Тело тут же бросило в пот по второму разу, она снова трепетно задрожала и резко окликнула девушку, удивляясь своему неожиданно скованному голосу: — Саша!        Девушка обернулась и застыла на месте, так же, как и Алёна. В руках её была сигарета, которую она вскоре выронила и судя по тому, как она дёрнулась — обожглась.        Лицо её не выражало совершенно ничего и Алёна даже на миг усомнилась, что это действительно она. Но черты лица были точно теми же и глаза совершенно такими же ясными( а глаза не менялись на протяжении всей жизни — Алёна глубоко убеждена в этом).       И этот зрительный безмолвный вопрос между ними позволил убедиться ей, что Саша была вполне себе настоящей, не миражом и не плодом израненой фантазии.        И она резко сорвалась с места и на девушку буквально налетела, едва ли не сбивая её с ног. Она прижалась к ней всем телом, полностью безмолвно и замерла, как каменное изваяние. Саша тоже молчала, но на объятия совершенно никак не ответила: ни словом, ни действием, вообще ничем.       И пока Алёна обнимала её, пока вдыхала тот самый сашин приторный приятный запах, который совсем не изменился со смены — ей вдруг стало так приятно жить! Она захотела жить. Сердце её забилось с новым пламенем! Она обнимала девушку с таким большим рвением и с такой ярой силой — что едва кости не трещали: и её собственные, и сашины.       А когда Алёна решилась поднять голову — она увидела в пустых сашиных глаза застывшие слёзы и невообразимую печаль с примесью дикой разрывающей боли и тревоги.        Но влажные глаза девушки сейчас не вызвали какой-то жалости или чего-то подобного. Ей всецело овладела и злость, и обида, и все те слова, что копились в ней два года, вдруг потребовали вылезти наружу.  — Ненавижу тебя! — с желчью резко и надрывно выпалила Алёна. — Ненавижу тебя, блять, ненавижу! — она тяжело выдыхает и утыкается лбом в сашину грудь.       И хоть сердце её готово сейчас просто взять и вывалиться в грязевые осенние каши под ногами, пробив за раз рёбра — ей вдруг спокойно так, как не было ещё ни разу за минувшие два года. Она чувствовала Сашу рядом, видела её и понимала, что терзалась не зря; понимала, что Саша — не несбыточная мечта; убедилась, что она жива и цела — и пожалуй это, было для неё самым значимым. И ей будет вовсе не обидно, если та возьмёт и оттолкнет её сейчас. Главным было доказать себе, что с Сашей всё нормально. — Ты меня бросила, — тихо говорит она и слабо, едва касаясь, бьет( хлопает пястьем) Сашу в грудь. — Ты, сука, просто воспользовалась мной и бросила совершенно одну, а я — дура, не могу тебя забыть уже второй гребанный год и каждую ночь реву, как последняя блядь, думая как ты там и жива ли ты вообще! Ты воспользовалась мной, а потом кинула и я, блять, всё равно тебя люблю!        Саша хрупко берёт её за плечи и отодвигает от себя. Смотрит ровно ей в глаза и поджимает губы. Потом опускает голову и Алёну это отчего-то невероятно злит. — Скажи что-нибудь, Саша. — Почему ты без шапки?       Алёна недоумевающе опешила и дар речи у неё вовсе пропал. Она тупо глядела на девушку, то и дело размыкала губы, чтобы что-то сказать, но мысли её буквально рассыпались раз за разом, разбиваясь на тысячи осколков. — Заболеешь, — добавляет Саша и медленно протягивает руку к капюшону её куртки, не сводя взгляда с её глаз. Накидывает капюшон на её макушку и убирая руку, ступает назад на шаг.       И потом они тупо разглядывали друг друга как минимум с двадцать минут, совершенно безмолвно и бездвижно. Разглядывали с интересом, мандражом и жадностью. Обе.       Алёна отмечает, что Саша выглядела ни чуть не лучше её самой. Она тоже похудела до нездоровой тонкости и обнимать её было очень странно и даже несколько страшно, будто бы от этих объятий она развалится или как минимум потрескается. Исчез с её глаз и тот обворожительный янтарный, рыжий блеск: её карие глаза приобрели какой-то совсем тусклый, серый и ледяной оттенок. На лице больше не было того милого живого красного румянца. Лицо в целом тоже очень осунулось: щёки впали, ярче стали видны скулы. Но для Алёны она всё равно была необычайно красивой и в эталонах красоты в её голове обгоняла с большим отрывом и Афродиту.  — Мне не хочется с тобой разговаривать, Алёна. Извини, — наконец-то явно выдавливает через силу из себя Саша и пятится назад. — Почему? — Я не думаю, что нам есть о чём говорить. Я не вспоминала о тебе, — грубым тоном отвечает та. — У меня есть за… замечательный муж и я счастлива. А ты… ты осталась в моей памяти черной полосой и не более, и я бы не хотела иметь с тобой какой-либо контакт, даже в виде обычного разговора, — совсем безжизненно, словно заученным текстом выпаливает та.       Алёне по сердцу будто бы полоснули ножом(хотя ей казалось, что после этих двух лет её сердце не почувствует уже никакого удара), но она всё равно чувственно спрашивает: — Ты же это специально говоришь, да?       Саша закусывает губы ещё сильнее и пронзительно смотрит Алёне в глаза: до того пронзительно, что у той в сердце колет. — С чего ты это взяла?  — Ты хранишь кольцо, — она указывает ровно на её безымянный палец, на котором до сих пор красовалось золотисто-зеленое рукодельное украшение. — И более того, ты его носишь. Или хочешь сказать: ты забыла что оно означает?        Саша стальным образом молчит и прячет руки в перчатки, которые ещё до их встречи сняла, чтобы закурить. Потом трёт глаза и больше выпрямляется, прокатившись с пятки на носок. — У меня нет к тебе чувств, Алёна. И… и не было. Это всё было ошибкой. Глупостью, — она снова отводит глаза и Алёне кажется, что те снова слезятся. — А ты… — голос становится её совсем притворным и натянутым. — Лучше полечись.  — Ты говоришь это специально, — уже в утвердительной форме повторяет Алёна и Саша разворачивается. И просто уходит, больше ничего не сказав.        А у Алёны в этот момент сердце колышется так бешено и мысли в голове кричат так громко, что она срывается с места на негнущихся ногах совсем необдуманно и догоняет девушку, хватая её за локоть и заставляя вновь остановиться. А лицо у той уже было совсем заплаканным и глаза — ужасного красного оттенка. — Даже если так, — тихо говорит Алёна. — Честно скажи: ты хотя бы изредка меня вспоминала? Честно!       И Саша снова долго смотрит на неё, не вырвав из девичьей слабой хватки своей руки. Плачет безмолвно, ровно ей в глаза смотрит и молчит всё, мучая их обеих. Захлёбывается в слезах и по лицу их мажет, а звуков всё равно издать не может. А потом вдруг обнимает Алёну и обнимает так сильно, так чувственно, будто бы стараясь убедиться в том, что она настоящая(в какой-то степени так и было). Она внезапно очень доверительно уткнулась ей в открытую шею и взахлеб зарыдала: громко и так сильно, что Алёна буквально чувствовала, как её слёзы стекали с шеи к груди. Потом она выпрямилась и её тёплые ладони пробрались под недавно накинутый капюшон. Она ласково прошлась по алёниным спутанным волосам и прижала её голову к своей груди, невесомо целуя в макушку. И в этот момент Алёна почувствовала такую приятную нежность и аккуратность, на которую способна была только её Саша — ибо в последний раз таким чувствами она поддавалась только с ней же, два года назад, в злосчастном Первомайском. За всё это время никто не трогал её с таким же трепетом, чуткостью и этой приторно-сладкой нежностью, которая патокой разливалась на избитом сердце, заклеивая на мгновение все его раны и обезболивая пульсирующие нарывы. — Алёночка… прости, прости меня, — Алёне её голос показался таким родным, не смотря на то, что все два года она была уверена в том, что голос Саши — безвозвратно забыт. На душе стало ещё спокойнее, ещё легче, будто бы ей снова было шестнадцать, будто бы они вновь были в лагере и вовсе этих минувших лет, которые их разделили, не было. — Я не забывала о тебе ни дня… Ни одного дня! — Почему ты ни разу не связалась со мной? — Ты… не видела моего письма? — Саша отстраняется и мажет по лицу слёзы, заглядывая в алёнины глаза. — Того, в лагере… Ты ничего не поняла? — Я перечитывала его сотни раз, — признаётся та. — Но всё же… — Нет никаких «всё же», понимаешь? — Саша вымученно улыбается. — Моя жизнь с того момента, как закончилась наша смена — хуже заключения в Русской бастилии для самого скверного революционера! Я… я больше не та, кого ты знала. Меня просто нет, не существует. Каждый день как в дыму, я только… я делаю всё механически, — девушка протягивает руку к алёниному лицу, но одёргивает себя и только пятится назад. — Я рада, что ты не видела меня все эти годы, ибо выгляжу я постоянно до омерзения ужасно и вещи, которые я делаю — ужасны. Я очень скучала по тебе, но со временем я стала делать это совсем тихо и наверное… Нет, я тебя не забыла, просто… Я перестала чувствовать вообще что-либо, понимаешь?        Алёна берёт её за руку и подносит к своему лицу, давая разрешение на то, что та хотела сделать. И Саша очень аккуратно гладит её щеку, а потом заправляет за ухо выбившиеся ветром волосы. Она снова грустно улыбается и тихо говорит: — Ты такая взрослая… Мне… — она словно задыхается и прерывается на то, чтобы привести в порядок свое обрывистое дыхание. — Мне часто казалось, что я забываю как ты выглядишь. И хоть у меня есть наша с тобой фотография — мне всё чаще и чаще казалось, что ты ненастоящая там и что вовсе ты мне всего лишь привиделась. Но оказывается, ты в жизни точно такая же… — она о чем-то задумывается, а потом продолжает: — Сейчас ты ещё красивее. Ты была прекрасна и в лагере, но ты… взросление позволило тебе расцвести ещё больше. — А ты не изменилась, — Алёна слабо улыбается и ближе льнёт к сашиной руке, поглаживающей её щёку. — Всё такая же волшебная, только похудела очень. Тебя это не портит, но я беспокоюсь о твоём здоровьи. Всё хорошо?  — Да… пожалуй, да.  — Пожалуй? — Не важно, лучик.        И это прозвище всерьёз заставляет Алёну едва не упасть пластом на промерзлую землю и грязевые каши под ногами. Ноги по-настоящему подкашиваются, а мысли разносятся в разные стороны. Ей физически больно становится где-то в сердце, но одновременно там же — невероятно тепло от того, с какой нежностью Саша это сказала. Это слово, произнесенное ею пробирается до самых тёплых сердечных сторон её естества и растекается по всему телу, заставляя особенно ярко ощутить все-все свои чувства. А они — льются через край. — Лучше расскажи как ты… Чем ты сейчас занимаешься? Ты стала… нет… ты вернулась к музыке? — она суетливо оглядывается и смотрит на наручные часы. — У меня не так много времени.  — Почему? — Егор, — хмыкает она и Алёна больше ничего не спрашивает.       Алёна не знает, что ей рассказать. Ей хочется снова прижаться к ней и заплакать на её груди; разреветься, как последняя сука и рассказать вообще всё, что успело случиться. Про то, как её убили, только почему-то не забрав жизни у физического тела; про то, как она потеряна; про то, чего она боится( а боится она вообще всего); про всё-всё-всё, что заставляло её кричать по ночам в подушку. Ей хочется, чтобы Саша пожалела её; чтобы тоже знала через какую боль она пришла к тому, чтобы сейчас стоять тут, рядом; чтобы успокаивающе вновь погладила её по волосам.       Но не нужно. Сашу саму стоит пожалеть и сгрести в охапку. — Я учусь в консерватории, — тихо начинает Алёна. — Когда я поступала, мне не хотелось вообще ничего, но… но я помнила, что этого очень хотела ты и вот… — она запинается. Этот разговор она представляла в своей голове едва ли не каждую ночь, перед тем, как заснуть, но сейчас всё давно надуманное и обдуманное куда-то испарилось. — И ещё я… у меня есть альбом. Не очень он понравился людям, но… пару раз я даже выступала… в барах, правда, но всё же, — Алёна иронично улыбается.  — Я рада, — улыбается ей ответно Саша. — Правда, я очень хотела, чтобы ты занималась тем, что тебе по душе, — она слабо закусывает губу, а потом спрашивает: — У тебя есть псевдоним? Или ты выступаешь под своим именем?  — Для мира музыки я Алёна Швец. — Спасибо, красиво звучит. Обязательно послушаю твои песни.        Алёна улыбается и продолжает: — А тебе сколько учиться осталось? — Год. — М…        Они обе замолкают, пока Алёна не решается сбивчиво спросить: — Егор тебя… он… до сих пор относится к тебе также, как в лагере?  — Всё нормально. Не волнуйся, Алёночка.  — Тогда почему же всё хуже, чем в Русской бастилии?        Саша многозначительно промолчала.  — Нет, расскажи, я хочу знать, — настаивает на своём Алёна и берёт сашину руку, которую та только-только убрала с её лица. Она сжимает её и коротко невесомо целует запястье, а потом Саше ровно в глаза впивается. — Я слишком долго тебя искала, Саша! Ты даже не представляешь сколько всего я пережила и даже при том сохранила свою любовь к тебе! Я чересчур много времени и сил потратила на это, чтобы сейчас просто взять и не получить от тебя никаких ответов! — Что ты пережила? — с опаской спрашивает Саша.  — Это… это долго и совсем не важно! Я хочу знать про тебя.        Саша нервно выдыхает. Вытягивает руку из алёниной мягкой хватки и задирает рукав своего пальто, после чего протягивает назад Алёне уже вторую оголенную руку.  — Как видишь: всё было не очень хорошо. Я надеюсь, что тебе этого хватит, потому что я бы не хотела, чтобы ты знала всех подробностей.        Алёна ещё более потеряно смотрит сначала на грустную улыбку девушки, а потом на её руку, вдоль и поперек глубоко изрезанную — и так пару раз.        Рука у неё выглядит откровенно как кусок мяса, который пытались разделать совершенно тупым ножом. И девушке также откровенно стало мгновенно не по себе. Собственная рука вдруг сама по себе фантомно засаднила и она коснулась пальцами сашиной — сама особо не поняла зачем. Но шрамы все были давно зажитыми — поэтому девушка даже не дернулась.        Кожа её была настолько изранена, настолько повреждена — что выглядела(да уже и была) немного стянутой и максимально неровной. И если когда то она была молочной и нежной — то теперь была грубой, пересеченной тёмными или уже вовсе побелевшими полосами шрамов и рубцов.  — Зачем, Саш..? Или… это Егор? — Потому что я слабая, — тихо говорит она. — И это для меня единственный способ переживать душевную боль молча. Без слов и без эмоций. А в прошлый год и особенно после лагеря — эта боль на сердце была совершенно нескончаемой. Но сейчас всё лучше, я научилась справляться с этим по другому, только… да, в общем, не важно.        Алёна последний раз оглядела руку девушки. И вправду: свежих порезов и шрамов не было. Она аккуратно погладила израненное предплечье и опустила рукав назад, прокомментировав это лживым «хватит, замерзнешь». На самом деле ей было жутко и слишком больно смотреть на это.  — А с тобой что было? — второй раз интересуется Саша.  — Со мной… Со мной всё было, наверное, лучше…  — Отец больше не трогал тебя? Не обижал? — Ты помнишь? — слегка удивляется Алёна и иронично улыбается, обдумывая какие детали отношений с отцом стоит рассказывать. — Я помню всё, что ты мне рассказывала.  — Меня пытались лечить от любви, — хмыкает она. — Сначала я сама хотела, а потом поняла, что от любви не лечит ничего. Папа был в этой ситуации очень радикален. И… если для меня ещё было терпимым «лечение» у психиатра, то окончательно меня сломало пребывание в религиозном… доме? В которым меня настоял сплавить именно отец. Собственноручно он меня не трогал, но лучше бы сделал это, потому что то, что было там — персональный ад.  — Что там было? — «Ты должна принимать боль с гордостью. Не тешь свою плоть жалостью к себе», — цитирует врезавшиеся намертво в память слова и улыбается краем губ. — «Принимай муки плоти своей с честью, ибо только через них ты сможешь получить покаяние перед Господом нашим, встать на путь исправления и очистить душу свою от того тяжкого греха, который лежит на ней.» — Что там было, Алёна? — Там… могу сказать точно, что Бога там не было, — она снова глупо улыбается. Потом переводит взгляд на вопрошающие сашины глаза и всё таки отвечает: — Там был блуд. И… — она вздыхает и снова растягивая губы в защитной улыбке говорит: — «Насилие нечестивых обрушится на них: потому что они отреклись соблюдать правду». — Тебе делали больно? — Да.        Саша обнимает её и в этот раза в грудь ей утыкается уже Алёна. Алёна льнёт к ней со всей силы и чувствует невероятную безопасность, точно такую же, какая была в лагере. Саша на миг снова укрыла её от всего мира, хоть и была ни чуть не сильней её самой. Ей просто хватило её объятий, чтобы не зарываться в гнусные воспоминания и не чувствовать как больно пульсируют ранки на сердце. Она старалась убедить себя в том, что жутко обижена на Сашу два года — но теперь она совсем на это забила. Ей просто было хорошо от того, что она снова может почувствовать сладковато-цветочный запах от Саши, который с лагеря не изменился; что может снова ощутить её руки на своей спине; что снова может слышать её нежный голос.  — Мне очень жаль, Алёночка, — говорит та тихо и гладит волосы девушки, пронырнув ладонью под капюшон. — Девочка моя…              И это тоже отзывается в младшей приливом нежности. Её всю обволакивает необъяснимое спокойствие и истома, что она едва в этом всём не захлёбывается. В который раз она убеждается, что у них с Сашей на двоих вообще всё: сердце, любовь, судьба, жизнь. Им предначертано быть вместе, а по обстоятельствам — страдают порознь вдвоем. Она думала об этом часто, а теперь вот — убедилась.       Она всегда думала, что если они встретятся, то она выскажет Саше исключительно гадкие слова обиды. Но любовь, которую она бережно хранила — была слишком сильной, терпкой, искренней, чтобы это сделать. Она страдала и мучалась, не находила себе места, но сейчас точно знала, что готова страдать так хоть всю жизнь, если по итогу Саша будет позволять себя увидеть и вот так вот нежно обнимать её посреди улицы в разгар холодного ноября.        Сколько бы она не злилась на неё, сколько бы времени не прошло — в итоге она всегда будет только её девочкой и никому другому не будет дозволено так к ней обращаться. Даже если она уедет за сотни тысяч километров, даже тогда, когда они попрощаются со своей жизнью — алёнина душа будет принадлежать Саше, она вся будет только сашиной. Спустя ещё года, десятилетия и жизни.       Алёне все близкие вокруг говорили, что она до ужаса наивная. Ведь невозможно за месяц привязаться так, чтобы больше ни разу за всю жизнь никому не отдаться! И привязаться ни абы к кому, а к вожатой в идиотском пионерлагере! Невозможно и всё, а все её стенания — лишь подростковая глупость. Но она уже знала, что будет любить Сашу всю свою жизнь — не важно какой она получится: длинной или короткой. Перестанет биться её сердце в двадцать лет, в тридцать или за порогом девятого десятка — это всё неважно; в любом из этих случаев её сердце, душа и вообще всё её существо будет привязано только к одному человеку. — А сейчас… Скажи, сейчас у тебя всё хорошо? Ты живешь спокойно? Тут, в Москве? — засыпает её новыми вопросами Саша и хочет отстраниться, чтобы выстроить зрительный контакт, но Алёна не позволяет. Сама вцепляется в неё мертвой хваткой и Саша совсем не против, потому что им обеим было чертовски мало тепла и этих жарких чувственных касаний друг друга.  — Да… я снимаю квартиру у знакомых. Опасно, конечно, но там соседи все в общем-то понимающие, не сдадут, — она тихо смеётся. — Тут недалеко… мне на учебу мимо твоего института ходить. Я, к слову, зачем-то… каждый вечер задерживалась возле него, надеялась, что увижу тебя. И так ни разу и не увидела за год, но всё равно продолжала надеяться. Я понимаю насколько это сумасшедше, но… ничего с этим поделать не могла.  — Мне пришлось уйти на заочное, — объясняется Саша. — А то, что сумасшедше… да нет, на самом деле. Я бы тоже каждый день приходила, если бы была на твоём месте.  — А почему на заочное? — Да… из-за Егора, в общем.  — Что же: он не хочет, чтобы ты училась? — Не хочет, чтобы я выходила из дома.       Алёна недолго молчит и хмыкает с ироничным смешком: — Ты как Чайка. — Чайка? — Как чеховская Чайка. Ты читала? — Читала.  — Помнишь тот сюжет… — какой именно Алёна не уточняет, но следом компенсирует эту недоговоренность: — «На берегу озера с детства живет молодая девушка; любит озеро, как чайка, и счастлива, и свободна, как чайка. Но случайно пришёл человек, увидел и от нечего делать погубил её, как вот эту чайку». — Мне кажется, что мы обе с тобой как Чайки.        Саша смотрит на свои часы и тяжело вздыхает. Закрывает глаза и кусает губы, а потом суетливо спрашивает: — Но всё таки: скажи, пожалуйста, тебя никто больше не обижает? Мне очень нужно знать, всё ли у тебя спокойно.  — Меня никто не трогает. Я весь год работала и добилась стабильности, так что, я не завишу от родителей. К тому же, у меня отличные отношения с тётей и она во всём поддерживает. Поэтому, в общем-то, меня больше некому трогать.  — Хорошо, — тихо говорит Саша и всё таки нехотя отстраняется. — Я теперь спокойна за тебя. Я очень счастлива, что снова довелось тебя увидеть. Мне очень жаль, но я должна идти.  — Нет, стой… Дай мне свой адрес, пожалуйста. Или телефон… У тебя же уже наверняка есть телефон, да? Пожалуйста, Саша, позволь хоть изредка узнавать как твои дела… — Нет, Алён, — тихо отзывается та. — Я не могу снова подпустить тебя к себе. Не нужно. Мы увиделись и узнали, как живем. Давай ограничимся этим. Я не хочу, чтобы ты переживала весь ужас моей жизни. Ты же счастлива, занимайся дальше своим делом, в конечном итоге — ты найдёшь себе партию получше меня.  — Я несчастлива, Саша! — с чувством восклицает Алёна и слёзы сами вместе с этим наворачиваются на глазах, хоть и до этого она держалась очень стойко — глаза всё время оставались сухими. — Моё сердце привязано к тебе, я не могу тебя разлюбить! Я убеждала себя, что ненавижу тебя, пыталась полюбить других людей — но всё тщетно! С того времени, как мы потеряли друг друга — жизнь стала бессмысленной и невыносимой. Мне больно каждый день, я одинока! Мне скоро девятнадцать — а по ощущениям я успела прожить лет сто и теперь скоропостижно умираю в абсолютном одиночестве и холоде! С кем бы я не познакомилась — я во всех ищу тебя и раз за разом разочаровываюсь, потому что ты — одна такая на весь мир; и ты, блять, мне нужна! — она истерично всхлипывает и порывисто хватает её за руку. — Я была бы счастлива просто увидеть тебя сегодня, если бы ты не скучала по мне и совсем меня забыла! Но ты тоже несчастна, — Саша хочет что-то ответить, но Алёна не даёт, продолжая эмоционально: — Тебя не заменит любовь к музыке и своему делу! Если ты думаешь, что счастливой делает меня музыка — то ты ужасно ошибаешься! Я — совершенно бездарна! Я потеряла своё божество, своё вдохновение, я потеряла часть себя и я живу точно в таком же дыму как и ты!  — Алёна…  — Я всё понимаю и я не настаиваю на том, чтобы мы вдвоем пытались сбежать от ебаного Егора или путались у него под носом! Просто дай мне свой чёртов номер, и позволь знать, что ты хотя бы, блять, не умираешь!  — Нет.       Алёна поддается вперёд и целует её в губы, прямо так — посреди улицы, около дороги. Тут совсем безлюдно, но риска это не отрицает — совсем рядом институт, с другой стороны — жилые дома, а буквально в двух метрах от них — проезжая часть. Целуются они также горько, как целовались в последние свои часы в Первомайском и обе плачут. Алёна аккуратно углубляет поцелуи раз за разом, приподнимается на носочки и водит пальцами по девичьим скулам, чтобы точно ощущать сашину материальность.  — Я хочу увидеть тебя вновь, — шепчет Алёна, разрывая поцелуй, но не убирая рук с сашиного лица. — Я тоже. — Но мы не увидимся? — Но мы не увидимся.        И тогда Алёна снова целует её и плачет с новой силой, чувствуя слёзы уже даже сквозь поцелуй.  — Я поступлю как Треплев, если ты снова меня оставишь… Ты слишком близко, чтобы я снова ничего о тебе не знала! Я не выдержу, честно, я даю слово, что поступлю также, как он!        И Саша нерешительно смотрит ей в глаза ещё очень долго, прежде чем засуетиться и закопошиться в портфеле. Она достаёт первый попавшийся листик и наспех пишет на нём свой номер и просит написать ниже алёнин. Аккуратно разрывает его на две части и отдает одну со своим номер девчонке. Потом целует её в лоб и уходит, сказав напоследок, что идти за ней сейчас не нужно и бросив кроткое: — Я позвоню тебе на выходных, лучик. 

***

— Ну вот… так мы с ней и общаемся уже… год? Созваниваемся вечером, в субботу, раз в две недели и… и мне этого хватает. Она по началу очень боялась: и меня, и того, что Егор может узнать… она вообще одно большое олицетворение страха, знаешь? И… как она сказала: я «как-будто бы снова научила её жить». Мы видимся не много: только когда она приходит в институт что-нибудь сдать. Я встречаю её и обычно у нас есть всего пара часов, но для меня эти дни — самые счастливые; и если верить Саше — то для неё тоже.        Лена мило, но с примесью грусти улыбается и поджимает губы.  — А давно вы виделись в последний раз? — Давно… Мы и созванивались давно. Точнее… Недавно, но… Ладно, не важно. — Нет, расскажи! — просит Лена и по-щенячьи на девушку смотрит.

***

— Алло?  — Привет, это я, — сашин голос на стороне очень тихий. Перебивается каким-то шумом, будто бы… на заднем плане набирают воду или что-то в крайне обильном виде протекает.  — Саша?  — Саша-Саша, — соглашается она на том конце. — Извини, что я пропустила твое выступление. — Я заебалась, — тут же довольно грубо отвечает Алёна. — Право, я заебалась. Ты не пришла ни на один мой концерт! Ты ведь сегодня могла, почему, ну почему ты снова не пришла? — Я…  — Я пьяна в стельку, Саша. Пожалуйста, давай мы поговорим потом, я очень зла, обижена и блять, бухая — я не хочу наговорить тебе гадостей.  — Прости, но послушай… я просто…  — Саша, я всё сказала. Пока? — Стой-стой-стой. Я хотела сказать… — Что? — Я люблю тебя. И желаю тебе счастья.  — Чего? К чему это сейчас? — Ни к чему, я просто захотела, чтобы ты это знала. Спокойной тебе ночи и приятных снов, лучик. Пока, — она отключилась и Алёна нервно откинула от себя трубку, слушая глухой треск, но при этом совсем не интересуясь судьбой телефона: слишком уж в ней много пьяных мыслей, обиды и горечи витало.

***

— Конечно, я не должна была её посылать. Я ведь знала на что иду. Саша она… знаешь, она действительно просто существует. И мне действительно приходится учить её заново жить. Она всегда где-то не в этом мире — где-то там, у себя в голове и чтобы её оттуда вытащить: нужно нереально постараться, — Алёна невесело усмехается и отводит от Лены взгляд. — Порой мне кажется, что ещё совсем немного — и она совсем затеряется. Она ведь никогда не говорит мне о том, что происходит в стенах её квартиры — всё держит в себе. А это же просто ужасно! Мысли начинают делить тебя между собой, когда ты их никуда не выплескиваешь! — она сбивается с мысли и ненадолго замолкает, заново стараясь прийти к изначальным изречениям. — Когда она не отвечает на звонки или когда срываются наши встречи — всегда что-то случается. Опять же, Саша об этом не говорит, но по ней заметно. Вот и тогда что-то произошло, я думаю… — она снова замолкает, а потом несвязно подытоживает: — Но в общем-то всё. Нормально мы так и не поговорили — на звонки никто не отвечает. Но завтра она должна сдавать зачёт очно, поэтому мы, наверное, встретимся и думаю, всё будет нормально, — растерянно умозаключает Алёна и косится на настенные часы. — А сейчас мне нужно собираться на репетицию. Хочешь со мной сгонять? Послушаешь может.  — Да не, прости. Мне ещё по делам заскочить надо будет, — Лена трёт глаза и расчесывает импровизированной расческой из пальцев волосы. — Но могу тебя проводить. — Какая ты ответственная, — смеётся Алёна. — Напиваться перед «делам», конечно, смело.        И потом, быстро собравшись, они вдвоем бредут до алёниной студии. А это: три пересадки на метро и ещё полчаса своим ходом, так что за это время о своей жизни на трезвую голову рассказывает Лена. У неё вот, всё отлично и минувшие года пролетели совсем незаметно: работает с детьми, правда вожатой после Первомайского вновь так ни разу и не стала — сказала, что уже не так хочется. Первомайский был чем-то особенным, чем-то, что имело собственную жизнь и сердце, и ни в одном другом лагере так же хорошо уже не будет.  — Думаю, ещё свидимся, — радушно улыбается Алёна, стоя уже у входа в студию. — До встречи! — До встречи, удачного дня!        Пока Алёна настраивает гитару и борется с недавно сломавшейся микрофонной стойкой, чтобы хоть как-то закрепить её на одном уровне — подтягиваются барабанщик со вторым гитаристом. Они немного обсуждают какую-то откровенную бессмыслицу, пока не приходит последний музыкант в виде клавишника — и приходит он мрачнее грозовой тучи, приводя вместе с собой угрюмую до того атмосферу, что все вдруг, как один, замолкают и ожидают чего-то до крайности страшного. — Прикиньте, — наконец-то начинает тот. — Девчонка на курсе с собой покончила. Её в ванной полной кровищи нашли — она себе вены вскрыла, — он печально разводит руками. — Я вот буквально в прошлом месяце её видел — она на заочке училась, приходила зачет сдавать, — он отрешенно смотрит на товарищей и поджимает губы. — Странно так… я вот на неё смотрел всегда — и даже подумать не мог, что с ней не то что-то. А девушка то хорошая была: вежливая, общаться с ней интересно. Помню на первом курсе разок с ней работу какую-то делали — так я аж расстроился, когда мы закончили! Такая классная была… жаль её, пиздец просто.  — Ты ж в МГПИ учишься? — спрашивает Женя, руководствующийся в их компании ударными.  — Ага…       И у Алёны в этот момент в голове складывается неприятная потенциальная картина пазла и закрадываются пугающие подозрения. Она вдруг впадает в оцепенение и спрашивает: — А как звали? Вдруг знакомы были… — Сашей звали, — хмыкает он и задумывается. — А вот фамилию не помню. Она замуж вышла, а потом сразу после этого на заочку перешла, — он хмурится, видимо всецело погружаясь в ящики с именами в памяти. — Новую фамилию не вспомню походу, но раньше была Горбачёвой.