Слепой мир

— И это было самой большой ошибкой, — Алёна поводит плечами, печально оглядывая сверкающую от утреннего солнца чашку. Делает глоток уже остывшего чая и внимательно смотрит на Лену. — Точно хочешь это знать в подробностях? — Да.? Наверное, да…

***

Февраль.

— Ну как?       Алёна смотрит на мать и становится откровенно тошно. Она молча всучивает ей документы, которые настрочил с три короба психиатр и заворачивает в туалетную комнату, запираясь на хлипкий шпингалет.       Она падает на ледяной кафельный пол коленями и склоняется перед унитазом. Час назад ей дали целую горсть сомнительных таблеток, вызывающих состояние препарированной лягушки и показывали фотографии женщин, попутно рассказывая о том, какие же эти женщины для неё черти. На вопрос как она — ответить нельзя в жизни, потому что сейчас она — один большой сборник всего самого гадкого, что можно было собрать.       От этих встреч, коих уже было пятнадцать из нужных двадцати — толку никакого не было. Чувства к Саше никуда не девались — она просто безбожно блевала целый день сначала в стенах клиники, потом дома, пока все злосчастные препараты не прекращали действовать и слушала лекции о правильности, о том, как «по природе» нужно.       Она уже успела понять, что все эти лечения совершенно бесполезны. Нельзя было ручаться за других, но ей это совершенно точно не помогало. Её пытались лечить от влечений, пытались выставить в плохом свете женские тела и натуры, но ей нужно было не это. Ей хотелось забыть Сашу, разлюбить её, но она не учла того, что никакой панацеи от любви человечество ещё не придумало!       Психологически сломать и запугать могли, но только до того, что впоследствии будет страшно заходить в кабинет таких горе-врачей, а не до того, что получится вытеснить кого-то из своего сердца.       Получалось так, что не было проблемы в том, что Саша — девушка. Была проблема в том, что Саша — это Саша; будь она другого пола — Алёна была в этом уверена, — история бы совсем не поменялась.       Но когда пришло это осознание и понимание того, как устроены собственные чувства — было уже слишком поздно. Родители слишком возненавидели её такой, слишком разочаровались в ней, чтобы оставить всё как есть. Отец не общался с Алёной с того самого дня, когда она попросила помощи, а мать — всегда наблюдала за страданиями дочери с нездоровым огоньком наслаждения, хотя и пыталась создать образ полного участия и сострадания к такому недугу родной кровинушки. Им будто бы нравилось читать отчеты с откровенным бредом, будто бы нравилось смотреть на её объятия с унитазом, а потом — на абсолютно заплаканное от нескончаемой боли и усталости лицо. Нравилось видеть, как её воротит от тучи лекарств и гормонотерапии, имеющей ещё более смутный замысел( Алёна однажды взяла почитать исследовательскую книгу в кабинете своего мучителя в белом халатике — оказалось, доказательство того, что гормональные вмешательства наоборот — приносят психике, да и организму в целом, только ущерб, появилось ещё лет так двадцать назад. Но никто слушать её не стал; всем вокруг было плевать, лишь бы избавили от такого позора и бремя их семью — а как, совсем не имеет значения). — Алёна! — окликает её мама, когда она на трясущихся ногах выходит в коридор. Девчонка покорно останавливается и красными опухшими глазами ненавистно пялится на родительницу. — У тебя есть фотография той девушки? Саши же, да? — Нет, — отвечает она, для убедительности качнув головой.       Она знала для чего той это надо. Чудо-врач тоже у неё это спрашивал с намерением подсунуть в моменты интоксикации организма сашину фотографию. А ей хотелось этого меньше всего на свете.       Та самая фотография, сделанная Леной в актовом зале — была единственным, что у Алёны оставалось. И вызывала она только тёплые чувства, она вызывала душевное успокоение, переносила мысленно в Первомайский, в который не вернет уже ничего ни коим образом( он закрылся насовсем: его уже даже почти снесли наполовину, чтобы застроить там всё по новой уже чем-то совершенно другим). Фотография была не только плодом их с Сашей трепетной любви и чувств, но и напоминанием о светлом времени в лагере, которое не повторится даже если Алёна вернулась бы туда в роли сотрудницы. Возвращаться то теперь — некуда.       Ей совершенно не хотелось порочить те воспоминания. Не хотелось, чтобы её мутило от сашиной родной улыбки, от её милых кудрей из-за большой влажности в тот день, от их близкого на тот момент контакта. Не хотелось, чтобы Первомайский, который чисто и напрямую символизировал её детство и беззаботное юношество стал чем-то угрюмым, тошнотворным.       О фотографии так никто и не узнал.

***

— Как можно было понять — это было простым издевательством. Ничего не изменилось и хоть я, уже тогда с головой намучившаяся и наученная смекалкой, очень искусно старалась врать о том, что мне нравятся мальчики — родители на психиатрии не остановились. — А… что же тогда ещё? — Церковь.

***

Апрель.

— Пища для чрева установлена, и чрево требует питания. Бог же пищу и потребности чрева уничтожит. Также и тело назначено не для блуда, но для Господа, чтобы Он обитал в нем; и Господь для тела, чтобы освятить его и обитать в нем, — человек, непонятного звания в этой ужасной церковной иерархии, смотрел ровно на Алёну, хотя говорил он это всем собравшимся в этом странном месте.       Алёне откровенно не по себе. Она не понимает зачем её заставили сюда прийти, не понимает куда её заставили прийти.       Смущает мужчина, всё время своей проповеди на неё пялившийся: он смотрел на неё с приятной для него самого издёвкой, смотрел на неё крайне оценивающе. Смущает факт того, что до этого с ним очень любезно о чем-то поболтала мама, то и дело кидая на Алёну взгляды, стреляющиеся молниями.       Место, названное матерью как «церковь», по сути церковью не было. Это не было ни православным храмом, ни католическим; это было устрашающее каменное здание, едва ли с виду отличающееся от обычного барака.       Внутри тошнотворно-бежевые стены были обвешаны изображениями святых, а единственный свет исходил от тусклых карминовых лампадок — максимально устрашающих.       Молитвы тут были не привычные ушам и мозгам, а перековерканные до немого ужаса. Как и лики святых. По крайней мере так казалось сейчас Алёне. Со всех сторон на неё смотрели с икон осуждающие неживые глаза и почему-то она почувствовала здесь присутствие смерти. А его она различает очень хорошо, потому что Смерть стала её если не лучшей, то точно неплохой подругой, начиная с того момента в лагере, когда погиб безвинный перед миром Рыжик.       На фоне речи проповедника звучат молитвы — и все они страшные, как одна. Алёна вслушивается в них — и звучат они все так неправильно, что мозг едва ли может их воспринимать. — Мам, давай уйдем отсюда, пожалуйста, — тихо стонет она и как в детстве, суетливо дёргает женщину за рукав пальто. — Это секта какая-то, мам. Посмотри, тут же всё не так…       В нос въедался запах ладана и омерзительных восковых свечей. У Алёны кружилась голова, тянуло свалиться на пол, потому что ноги начали ослабленно трястись. Она опять взглянула на невозмутимую мать и настойчиво прошептала: — Мам, мне плохо, давай уйдём, пожалуйста! — В тебе бесы — от того и плохо, — отзывается та и одёргивает руку, брезгливо стряхивая с себя ладонь дочери. — Побудешь тут… какое-то время. Ты молодая, тебя ещё можно исправить. — В смысле побуду тут? — В прямом, Алёна.       Девушка пару секунд пристально вглядывалась в лицо матери, а потом сорвалась с места и со всех ног понеслась к выходу, прямо через кольцо людей, собравших тут для того, чтобы послушать этого совершенно нелицеприятного человека в чёрном балахоне, который сегодня с страстным упоением вещал о блуде, прелюбодеянии, читал проповеди и в подробностях рассуждал о том, за что были уничтожены Садом и Гоморра.       Но перед самым выходом её поймали, больно скрутили за спиной руки, а потом отвели в противоположную от двери сторону, назад к кучке людей, бормочущих замогильными голосами неправильные молитвы.       Алёна слабо старается вырваться из рук, держащих её за локти и просит вернуться к матери, но ей ничего не отвечают и приходится стихнуть и дослушать речи, которые как казалось, не кончатся вообще никогда.       По окончании мама сама подходит к ней. Целует в лоб, говорит какую-то откровенную чушь и уходит. Просто берет и уходит, бросая её тут!       И девушка напугана и шокировано этим откровенно сюрреалистическим событием настолько, что она не может сориентироваться в пространстве, когда её куда-то отводят. Это «куда-то» по итогу оказывается чем-то на подобии подвального помещения, от чего в смятение девчонку бросает ещё больше.       Впоследствии ей было вдобавок ко всему ужасно досадно, обидно, она чувствовала себя преданной и самой искренней ненавистью ненавидела своих родителей, у которых она искала помощи и спасения, а получила — только персональный ад.       Какое-то время её бездумно избивали чужие люди, совершенно ничего не объясняя. Били не то палками, не то розгами и девчонка чувствовала себя попаданцем в средневековье, попавшим в лапы инквизиции. От них не было слышно учений, изречений о её греховности — ничего. Ей было страшно, невыносимо больно везде и всё это будто бы не имело никакого конца. В какой-то момент ей даже показалось, что она совершенно точно умерла и теперь — проходила круги во владениях Сатаны, если такие после смерти, конечно, имеются.       Когда садистские акты прекратились, её оставили совсем одну и она не нашла в себе сил даже встать с каменного сырого пола. Пыталась, но боль была такой нестерпимой, что она падала раз за разом, делая себе только хуже. — Не плачь, — среди глухой тишины раздался басистый голос, мигом заполнивший собой всё пространство. Он зазвенел в голове и Алёна попыталась прикрыть руками уши, но не смогла, потому что ладони её перехватили чужие. — Ты должна принимать эту боль с гордостью. Не тешь свою плоть жалостью к себе, — голова раскалывается ещё сильнее и она болезненно жмурится. — Помни о страданиях первых христиан и пытках, которые переносили мученики. О призыве Господа нашего Иисуса Христа, предложившего своим ученикам взять свой крест и идти за ним. «Если вы жаждете или страждете во имя моё, благо вам будет», — одним потоком говорит мужчина, которым, как разглядела Алёна, когда открыла глаза, оказался тот самый проповедник. Он заставляет её сесть и склоняется перед ней, держа её за окровавленные руки. — Будь благодарна матушке своей за то, что она не позволила водам вокруг тебя застаиваться и загнивать. Принимай муки плоти своей с честью, ибо только через них ты сможешь получить покаяние перед Господом нашим, встать на путь исправления и очистить душу свою от того тяжкого греха, который лежит на ней. — Я не хочу покаяния! Отпустите меня! — истерично хрипит она и пытается выпутать свои руки из оков крепкой хватки. — Нет никакого Господа, я не верю, мне не нужно исцеление. Я не грешна! — неразборчиво бормочет девушка и пытается встать, раз за разом опускаясь на непослушные и разрывающиеся от боли колени. — В тебе говорят тёмные силы.       Алёна безнадежно хнычет и всё озирается по сторонам, надеясь, что этот фантасмагорический бред прекратится с минуты на минуту, что вот-вот её заберёт отсюда мама, а все эти люди из этого по истине дьявольского места никогда в жизни больше не появятся у неё на глазах. — Пойдём, дитя, — мужчина поднимает её на ноги и придерживает за плечи, потому что она в ту же минуту стонет от боли и заваливается к стене. — Куда?       Её вопрос остаётся проигнорированным, зато продолжается прежняя проповедь: — Ты будешь служить Богу, нашей церкви и другим священнослужителям, — он останавливается у двери, коих было в этом длинном тёмном коридоре целая туча и отпирает её. — И быть может, твои грехи будут прощены, а вера очищена. Бесы покинут твоё тело и ты снова будешь невинна, — он толкает её в маленькую комнату с пустыми стенами. Заходит вслед за ней и снова дверь на замок запирает. — Борись со своими дьяволами.       Окровавленная рубашка на ней расстёгивается и чёртов проповедник становится для неё личным дьяволом, похуже самого Сатаны. И молитвы её не слышат ни в Верхнем мире, ни в Нижнем; и более того, из подвального помещения её не слышат даже люди.

***

— Ужас какой… — Лена едва не плачет, а Алёна только очередной раз поводит плечами и горько усмехается. — Зато помогло. — Серьёзно? — Когда ты живешь под гнётом среди иисусовых фанатиков — ты сам начинаешь верить их истинам. А по их истине — я должна была прийти к самоотречению. И я… пришла? Как казалось. На самом деле мне просто стало всё равно на всё: на себя, на окружение и на мысли о Саше. У меня в общем-то не было никаких мыслей. К маю секта распустилась, потому что о ней начали узнавать власти и оказалось, что моим самоотречением стал невроз. Вот и всё. — Господи, ты ещё и в психушке побывать успела? — Ну… недельку-другую. Я не слишком долго находилась в секте, чтобы совсем с ума сойти, — Алёна неуютно ёжится и обнимает саму себя. — А летом меня забрала Ира и в целом, меня больше никто не трогал. Она узнала про всю хуйню, которая творилась в Челябе и сказала, что я могу жить у неё сколько захочу, в Москве, чтобы подальше от родителей. Она меня поддержала и в том, чтобы я всё таки поступала в консерваторию. И я с горем пополам поступила, хоть и при таких весёлых испытаниях жизни даже речи и не шло о какой-то подготовки. И всё… наладилось? Стало спокойнее. Я и вправду стала скучать тише, жила, находила в себе силы каждый день просыпаться. Но каждую ночь я стабильно захлёбывалась в слезах из-за Саши и совершенно ничего не могла с собой сделать. После секты, да и впрочем, после психиатра, у меня появился жгучий страх вообще ко всем людям. Я боялась знакомиться, а если знакомилась — то во всех видела предательства. И только Саша в моей голове была идеалом, неизменным идеалом. Потому что только она принимала меня полностью и только она любила меня искренне такой, какая я была. — А ты больше не пыталась с ней связаться? — Она словно исчезла. Понимаешь… никто из знакомых ничего о ней не знал. Словно никогда её вообще и не существовало. И куда я не обращалась — все только разводили руками. — А как… как прошёл восемьдесят седьмой год? — Спокойно. И очень быстро. До ноября. До ноября — он совершенно не имел никаких красок, радостей или печалей. Я училась, работала и жизнь моя будто бы встала. — И не скучала? — По Саше? Скучала, безумно. По действиям — даже более безумно, чем до этого. — В плане? — В плане…