Два человека

Возвращаясь домой, Кэйа ещё находится в прострации и пытается идентифицировать эмоцию, которую испытывает. С давних пор у него с этим проблемы. Доходит до дома автоматически и даже никуда заглядывать не хочется, потому что все силы уходят на анализ. Когда эмоции и реакции становятся хоть на толику разобранными и понятными, Кэйа принимает решение разложить абсолютно все и для этого ему нужен трезвый мозг, потому подготовленная бутылка вина откладывается обратно в свой тихий укромный ящик в углу. Единственное, что понятно Кэйе сейчас, это то, что Дилюк хочет с ним поговорить. О чем — оставалось только догадываться, но по тону и по тому, что Дилюк пришел именно к нему, очевидно, что о них двоих. Если бы Дилюку нужен был Кэйа для какого то дела, он бы обратился к нему через Джинн, потому что официальные и не очень задания всегда проходят через магистра. Значит, у Кэйи есть все основания полагать, что обсуждать они будут что-то личное. Из личного у них была только неприязнь Дилюка к тому, как много пьет Кэйа и их стародавняя ссора, которая до сих пор отзывалась адской болью в душе. Как бы не был Дилюк дотошен, вряд-ли он стал бы звать Кэйю, ещё и с таким лицом, просто чтобы прочесть ему лекцию о вреде алкоголя, а если бы он просто хотел возмутиться на счёт того, что Кэйа опустошает его погреба с завидной скоростью, он бы выплюнул ему это в лицо ещё в таверне. Картина начинала вырисовываться весьма пугающим образом. Дилюк, видимо, хотел поговорить об их ссоре. И если только думать об этой ссоре Кэйе больно, он боялся представить, какого ему будет о ней говорить. На самом деле, в голову все ещё лезла мысль о том, что это не Дилюк. Что кто-то его подменил, да тот же Альбедо, может, ему нужен был сильный человек для экспериментов и он украл Дилюка, оставив на его месте созданную куклу. С другой стороны, Кэйа не был готов уверовать в то, что Альбедо, во-первых, был способен на что-то в роде создания жизни, а во-вторых, не желал думать, что Альбедо вообще способен украсть человека для опытов. Хотя, все в этом мире относительно. В итоге, анализировал Кэйа до самого утра и отдохнуть, как завещал ему его красноволосый мучитель, так и не смог. Но, по крайней мере, он обдумал 6 вариантов развития событий где все идёт по одному месту и становится ещё хуже, и 4 варианта где кто-то из них умирает. Молодец, капитан, очень вдохновленный взгляд на вещи. Однако, было что-то такое в поведении Дилюка, что заставляло думать, что ни один из 10 вариантов не оправдается. За всю ночь активной мозговой деятельности, Кэйа успел проанализировать даже поведение Дилюка, и то прямым текстом кричало о попытке… исправить. Дилюк хотел что-то исправить. И именно эта слабая мысль питала сердце, заставляя верить, что этот разговор может чего-то стоить. Дилюк ведь это затеял. Значит, были основания верить. — Ты сегодня словно в облаках витаешь, и выглядишь уставшим, с тобой все хорошо? — Кэйю вырвал из мыслей знакомый голос, и он тут же поднял голову от документа на столе, впериваясь в Джинн. Та выглядела, если честно, ничем не лучше, но все ещё переживала за окружающих. Это было очень в ее духе. Забота грела сердце и немного успокаивала нарастающую по мере приближения вечера тревожность. — Все в порядке, просто ночка выдалась веселой, ты же знаешь, — Кэйа поиграл бровями под тяжелый вздох магистра, — Я расскажу тебе, когда все устаканится, обещаю. Кэйа заменяет пресловутое «если» на «когда», ибо будь там «если» — ничерта он Джинн бы не сказал. Потому что делиться неудачами и рассказывать всем, какой он бедный и несчастный, Кэйе было настолько отвратительно, что предпочтительнее было затыкать себя алкоголем. Джинн об этом конечно не знает, но очевидно догадывается. Однако и Кэйа догадывается о многих вещах, связанных с Джинн, и та это прекрасно понимает, поэтому, чтобы не ранить друг друга, они тактично помалкивают и ждут, когда откроются достаточно, чтобы обо всем этом поговорить. Альберих верит, что этот день обязательно настанет. — Хорошо, я верю, но пока что, будь добр, вернись в рабочий режим, — Джинн добродушно, но устало улыбается, а Кэйа понимает, что помочь сейчас он ей может только посвятив всего себя работе. Что и делает. Вечер наступает неожиданно и ознаменовывается сильнейшим подъемом тревожности, настолько, что Кэйа даже подумывает никуда не идти. Но сидеть дольше на работе уже нельзя, Джинн взяла с него слово, что он не задержится допоздна, а до закрытия таверны около 40 минут. Поэтому, Кэйа через силу поднимается, ощущая подрагивание в пальцах. Кажется, словно весь тот ужас, о котором он забыл, погрузившись в работу, свалился на него сейчас тяжкими цепями, сдавливая внутри что-то поважнее лёгких. Вообще, привычно уже было изнутри покрываться холодной коркой, но то была инеевая защита, призванная притупить разрезающие чувства, а сейчас, кажется, эта защита трескалась. Кэйа внутреннее усмехается, пока держит курс на таверну, в которой уж слишком много болезненного прошлого для того, чтобы там разговаривать о будущем. Так долго выстраивать защиту, чтобы она пошла прахом от одного только взгляда. Кэйа явно теряет хватку. Или дело всегда в человеке. Впервые он ступает на дощатый пол не в предвкушении и болезненном азарте, а в страхе. Чувство захватывает внутренности и приходится приложить усилия, чтобы улыбнуться как обычно, немного хитро и непринужденно. Вокруг множество посетителей, Хосе наигрывает очередную мелодию, развлекая и настраивая на веселье, запах выпивки уже пропитал стены. Все здесь до отторжения родное Кэйе, вот только сегодня он не станет частью этой атмосферы. Сегодня он не за ней сюда пришел. Дилюк крутится у барной стойки, мастерски смешивая очередной котейль и передавая его молодой девушке. Та кокетливо благодарит его и возвращается к столику, Дилюк же ловит взгляд Кэйи и в глазах что-то поблескивает. Рад, что я его не проигнорировал, полагает Альберих, и слово «рад» кажется здесь невыносимо неподходящим. Дилюк и радость, вызванная Кэйей, уже давно что-то из разряда фантастики. Однако именно этот блеск красных глаз Кэйа запомнил с давних пор. С детства. Кэйа впервые решает, что стоит рассуждать трезво. Поэтому, чтобы не потратить оставшиеся, и без того немногочисленные, моральные силы, усаживается за столик в углу таким образом, чтобы он Дилюка видел, а Дилюк его нет. Как капитан, Кэйа усвоил — вычислить стратегически выгодное место для наблюдения легко, если знать местность, на которой предстоит сражаться. Кэйа знает. До тошноты уже. Не то чтобы было умно полагать, что Дилюк не осведомлен о планировке собственной таверны. Поэтому вскоре находит уголок за барной стойкой, который позволяет перехватить взгляд Альбериха. Однако, словно понимая, зачем это делается, остаток вечера намеренно, о Архонты, не смущает Кэйю своими взглядами. Кэйа удивился бы, будь это удивительным. Дилюк всегда был тактичным, до усрачки, иногда подчёркнуто холодным, иногда таким, как сегодня. Понимающим. За время пребывания в таверне в трезвом состоянии, Кэйа отмечает для себя непомерно огромное колличество новой информации. Впервые не находясь в гуще событий, он принимает положение стороннего наблюдателя чужого веселья. То отзывается в нем светлой тоской и голова, почему-то, задумывается о причинах, которые привели всех этих людей сюда. Наблюдая за Дилюком исподтишка, Кэйа впервые ощущает себя на одной волне с ним. Дилюк ведь всегда был вне этого мира, этого веселья. Он, словно Архонт, даровал людям место, где те могли погрузиться в свои грехи и не получить осуждение в ответ. И начал блюсти в своем месте закон, навсегда закрывая себе в него же доступ. Жестоко по отношению к самому себе, так кажется Кэйе. Создать место для отдыха, при этом самому никогда этим не пользоваться. Очень в духе Дилюка. Или дело был в том, что Дилюк не грешил? Погружаться было не во что? Голова трещала от количества мыслей, которые Кэйа передумал за последние сутки, а потому, когда в тверне стало неприлично тихо, а перезвон лиры остановился, Кэйа словно вынырнул из сна. Их осталось двое. Дилюк протирал стойку тряпкой, методично, словно запрограммированная машина и Кэйа подошёл, садясь за нее. Откладывать было просто уже некуда. Да и незачем. — Ты звал меня поговорить о санитарных нормах, соблюдающихся в Доле ангелов? Прости, не хочу разочаровывать, но я всегда знал, что в твоей таверне все обслуживается по высшему разряду, незачем меня в этом убеждать, — Кэйа использует единственную тактику, которую отточил. Заговаривает зубы. Он привык к тому, как на это реагирует Дилюк, поэтому уже ждёт пощечину в виде ледяного взгляда. Дилюк останавливает руку с тряпкой и когда поднимает взгляд, Кэйа не замечает в нем прежней колкости. Только что-то тоскливое, от чего сжимается в сердце непроизвольно. — Санитарные нормы поддерживаю только ради тебя, спасибо, что заметил, — Дилюк оставляет свое высказывание без дополнительных комментариев, отходит и заканчивает дела у барной стойки, выходя и стойчески игнорируя упавшую на пол челюсть Кэйи. Дилюк пошутил. Дилюк. Пошутил. — Пойдем, я планировал разговаривать не здесь, — Дилюк направляется к выходу, но тормозит, резко оборачиваясь, и смотрит на Кэйю с некоторой неуверенностью, — но если тебе комфортнее будет именно здесь, я не буду против. У Кэйи уже второй раз интересуются, как ему будет удобно и он истерически хихикает, потому что это ни в какие ворота не лезет. Начинает праведно раздражать. Глаз, единственный, дёргается. — Послушайте, господин Рагнвиндр, вы заваливаетесь к моему месту работы, караулите до полуночи, извините уж, досконально не знаю, сколько часов вы там проторчали в ожидании, уже второй раз интересуетесь, как мне будет удобно и все это после того, как вы игнорируете меня несколько гребанных лет. Ты издеваешься, Дилюк? — у Кэйи, кажется, краснеют щеки от злости. Она накрывает его страшной, неожиданной волной, но от несправедливости хочется на стенку лезть. Кэйа сжимает кулаки и почти физически чувствует, как стало холоднее. Он убежден, что сейчас Дилюк загорится, подавит его, все здесь сожжёт своей аурой и выгонит взашей, и это то, к чему Кэйа действительно, черт возьми, готов. Потому что именно это стало нормальным в их отношениях. Это правильно. Не то, что сейчас творит господин Дилюк. В чужих красных глазах плещется что-то неведомое, они темнеют ощутимо, однако вскоре Дилюк опускает голову и тяжело выдыхает. Кэйа обескуражен, но внутри все ещё подкипает, поэтому лицо леденеет, а руки складываются на груди. Защитная поза. — Я… могу понять твою реакцию. Но я прошу тебя, я способен многое объяснить и надеюсь, что ты тоже. Нам нужно поговорить и на осознание, и принятие этого у меня ушло непозволительно большое колличество времени. Его я уже не верну, но хотя бы будущее могу попытаться не омрачать. Если ты согласен, то пожалуйста, пойдем со мной на винокурню и мы все обговорим. Как… раньше, — эта исповедь звучит не то как гром среди ясного неба, не то как пробивающийся сквозь тучи лучик света. Кэйа обескураженно вздыхает и всю злобу как рукой снимает. Дилюк говорит о желании всё исправить и… Кэйа не может ему отказать. Он опускает руки и встречается со взглядом, в котором улавливает надежду. Альберих просто кивает и движется за Дилюком чуть поодаль. Весь путь до винокурни никто из них не молвит ни словечка. Кэйа готовится вырывать из себя все то, что так отчаянно пытался заглушить.