Два человека

Винокурня выглядит иначе после заката. Холодный воздух стелется по земле, что заставляет слегка ежиться. Влажность здесь выше, поэтому Кэйю передёргивает ещё и от ощущения мокрой липкости, опутывающей тело. Ощущается как ловушка. Вся эта ситуация уже в принципе одна сплошная ловушка и, потирая предплечья, Кэйа сканирует спину Дилюка. Тот идёт уверенно, затылком видимо отслеживая, что Кэйа идёт за ним. Но Альберих готов поклясться, что эта липкая влага обступила и Дилюка. Они в ловушке вместе. И ко дну пойдут тоже вместе. Знакомый фасад отзывается уколом боли где то в сердце, а желудок стягивает неприятным узлом. Здесь происходило столько всего, уже и не счесть. И все это, кажется, было так давно. Хотя на самом деле прошло всего несколько лет. Тяжёлых, пустых и далёких. Входя внутрь, Кэйа ощущает, как волной его накрывает знакомый запах детства. И вызывает этот запах почти истеричное желание разреветься, потому что невыносим тот уровень ностальгии, что дарит Кэйе один только аромат. Каким вообще образом Дилюк тут спокойно уживается? Они движутся к лестнице, минуя камин, стол, диванчик и несколько книжных стеллажей. Все здесь как будто совсем не изменилось, существуя вне времени и пространства. Только, кажется, изменяющийся текст на бумагах, валяющихся на столе, демонстрирует, что время на месте не стоит. Взгляд естественно цепляется за стоящую прямо перед входом вазу, которую Кэйа некогда подарил Дилюку, но ехидничать по этому поводу Альберих, о боги, впервые в жизни не хочет. Слишком ему тошно и слишком тошно похоже Дилюку. Дверь в кабинет закрывается с тихим скрипом и Дилюк проходит внутрь уверенным шагом, но на середине комнаты замирает. Комната не освещена совсем. Только витиеватый канделябр с новыми на вид свечами, которые Дилюк зажигает, щёлкая пальцами, даёт немного света, да большое окно, в которое даже луна не заглядывает. На рабочем столе горы бумажек, у стен полки с книгами, вероятно, подернутые пылью, а небольшой столик и диванчик в углу кажутся совсем чужими, потому что вряд-ли Дилюк имеет привычку расслабляться в собственном кабинете. Вряд-ли вообще он имеет привычку расслабляться. Кэйа физически чувствует себя тут лишним, неподходящим. Отсутствие яркого света упрощает задачу, потому что Кэйа готов поклясться, сейчас люстра определенно слепила бы ему глаза. Но даже так садиться за этот дурацкий стол с кучей бумажек совсем не хотелось. Дилюк однако, подхватывая гостевой стул, перетягивает его к столику в углу комнаты, туда же водружая и единственный переносной источник света. — Уюта никакого, но сомневаюсь, что ты вообще сможешь почувствовать себя здесь уютно, — Дилюк говорит это хрипло и прокашливается, сказывается долгое молчание. Кэйа пытается утихомирить внутренние цепи и проходит к столику, заваливается на диван, потому что Дилюк неоднозначно даёт понять, что посидит на стуле. Так они и оказываются в уголке кабинета и сейчас, здесь, в их маленьком мирке, остальной кабинет кажется громадным. Язычки пламени отбрасывают тени и облизывают светом щеки Дилюка, которые на самом деле все такие же пухлые как и в детстве, но общая картина все равно выглядит мужественнее. Дилюк складывает руки на столе в замочек и смотрит примерно туда же, словно пытается собраться с силами. Брови его умилительно хмурятся, что немного расслабляет. Кэйа подпирает подбородок рукой в обманчиво скучающем жесте, хотя сам напряжённо следит за чужими действиями, передавая право первого слова тому, кто все это затеял. Конечности ощущаются безжизненными, а действия механическими, словно они совсем не привыкли делать что-то подобное. А они и не привыкли. — Я много думал о прошлом, у меня действительно было достаточно времени для этого, — Дилюк разрезает тишину аккуратно, не вкрадчиво, но и не врывается, оставляя разодранные края. Кэйа внимает и мысленно подмечает, что ему тоже времени и мыслей хватило. Чуть не утонул, — и я хочу, что бы ты знал, почему я делал то, что делал и почему я поступал так, как поступал. А ещё я хочу услышать все те же объяснения от тебя. Я хочу, чтобы мы поняли друг друга, по настоящему, без обид и без глупостей, потому что всем этим я сыт по горло. И я надеюсь, ты того же мнения. Дилюк заканчивает тяжело и поднимает напряжённый взгляд на человека напротив. Кэйа сглатывает, ощущая как все внутри холодеет, но наполняется надеждой, после чего уверенно кивает. — Начинай. Дилюк сжимает собственные руки и смотрит куда то сквозь Кэйю. Погружается в воспоминания. — Я жил надеждами и чаяниями моего отца. Он с детства прививал мне все те ценности, которыми я жил всю свою юность. Отец, он… он просто выстроил мой мир. Все, что меня окружало, все, что я видел, — Дилюк хмутся и сжимает губы, — я видел через призму, которую на меня надел отец. Я был воплощением его мечт. А он стал для меня миром. И когда его настигла смерть, весь мой мир обрушился, — голос у Дилюка вздрагивает и вздрагивает в этот же момент Кэйа, потому что почти физически чувствует, как отзывается на это, — Тогда единственным, что осталось от того мира, что начал крошиться, был ты. Но ты тоже оказался не тем, кого я знал. Моя последняя ниточка, ниточка, что оставляла надежду на то, что ещё можно что-то вернуть, ускользнула, оказавшись ложью, — Кэйа видит в глазах Дилюка всполохи огня и чувствует, как глаза начинает жечь, — Весь мой мир оказался ложью и, как и положено ему было, разрушился до основания, не оставляя и камня на камне. Но это было больно. Слишком больно, чтобы тогда я смог тебя понять. И простить. Голос у Дилюка ломается, на лице отражается уже нескрываемая боль, а Кэйа чувствует влагу на своей щеке. Дилюк снял маску. Сейчас будет ещё хуже. — Я тогда чувствовал только ярость. Было так несправедливо то, что все, во что я верил, было совсем не тем. Я крупно, слишком крупно ошибся. Я перестал доверять тебе. И перестал доверять себе. Я больше ничему, никому не могу поверить, я… — Дилюк болезненно зажмуривается, прикусывает губу и Кэйа видит как все его тело напряжено, подрагивает, голова вдавливается в плечи, — я не могу тут жить, Кэйа, я… я иногда вижу его. Он мерещится мне в кабинете, читающим книги, он мерещится мне в коридорах, а иногда в погребах. Он прогуливается по виноградникам, он зовёт меня по утрам, о-он, — Дилюк всхлипывает и Кэйа дёргается настречу, больно ударяясь коленкой о стол и шипя. Дилюк отвлекается на это, хмыкает мягко, но продолжает, — он мертв. Давно. Я знаю, где его могила. Кэйа не знает, что ему говорить, потому что никогда не пытался, не имел простой возможности пропустить через себя чьи то чувства. Дилюк рассказывает, делится, обнажает все самое мягкое, нежное, беззащитное, что есть внутри и у Кэйи от этого разъедает душу. Он сжимает рубашку в области сердца и совсем не может понять, почему чужая боль отзывается в нем столь ярко. Словно он не делит боль с Дилюком, а проживает ее так же, как Дилюк. От этого кружится голова. Дилюк поднимает взгляд и глаза у него влажные, на одной щеке поблескивает влажная дорожка, а взгляд такой тёплый-тёплый. Нежный. Доверчивый. Кэйе сжимает все ещё и от этого, и он опускает голову вниз, ожидая, пока щемящее чувство в груди отпустит. В ушах пищит и хочется зажмуриться, но убегать больше совсем не хочется. Хочется остаться. Хочется открыться. И чтоб навсегда. Руку, лежащую на столе обдает теплом, когда Дилюк накрывает ее в поддерживающем жесте, и Кэйа хватается за чужие тонкие пальцы в перчатке, немного успокаиваясь. Он справится. Если Дилюк набрался смелости, значит и он сможет. — Моя история не столь душераздирающая, ха-ха, но… — Кэйа начинает хрипло, заикается, смеётся и совсем не может настроиться. По щекам бегут дорожки и только то, что он опускает голову, его и спасает. Или невероятная тактичность Дилюка, потому что лужица на столе под подбородком собирается уже основательная, — Я-я остался совсем один, здесь, в неизвестном городе, будучи ещё ребенком. Отец ушел, он наговорил мне бреда про шпионов и ушел, и я тогда совсем не понимал, почему должен был остаться один. Живя у вас, вытянув этот счастливый билет, я должен был быть счастлив, но… — Кэйа сглатывает и ощущает мягкое поглаживайте ладони сквозь перчатку. Это придает смелости, — но я все время жил, ощущая вину. Она навалилась на мои плечи тогда и не отпускала ни на секунду. Я словно ходил по минному полю, словно один неверный шаг, и вы все узнаете, возненавидете меня. А я-я уже любил вас, любил тебя, ты был для меня ближе, чем кто либо, я так не хотел стать для тебя и для господина Крепуса разочарованием, что просто… молчал. Улыбался и молчал. Кэйа не слышит никакой реакции, но руку не отпускают, наоборот, слегка сжимают, и Кэйа, уже погрузившийся в воспоминания, которые так отчаянно пытался забыть, остановиться совсем не может. — Это было похоже на паранойю. Везде и всюду мне мерещилось, что меня раскроют. Любой взгляд казался мне пробирающим, я думал, а что, если они знают, кто я? Я не мог дышать, не мог спать, шугался любого шороха, но что ещё отвратительнее, — у Кэйи кривятся губы, брови заламываются и всего его ломает неестественно, сильно, — я был счастлив рядом с тобой. И когда испытывал счастье, ощущение вины накатывало и душило. Отец снился мне, спрашивал, как я вообще смею быть счастливым, когда все они, весь мой народ, моя настоящая семья, — последние два слова Кэйа выхаркивает, словно сгусток крови, мешающий дышать, — мертва. А я лгу здесь всем и ещё смею чувствовать счастье. Отвратительный. Кэйю накрывает тьмой, которую удавалось сдерживать слишком долго, чтобы это прошло бесследно. Его трясет, в голове видения с пятном вместо лица, которое хором голосов говорит о том, какой же Кэйа отвратительный сын и как быстро он забыл свои корни. Там же он видит красные всполохи длинных волос, презрение на лице и громкое, жестокое «вон!», и столько злобы в любимых глазах он выдержать просто не способен. Отголоски былой ссоры, языки пламени, облизывающие его тело, ледяное свечение и пустота вместо внутренностей. Как же жаль, что он не сдох вместе со всем своим народом, да? Выдергивают его из омута сильной пощечиной, обжигающей щеку, словно огнем хлестнули. Кэйа глядит в чужие напуганные глаза, ощущает руки на плечах и в момент, когда в его взгляде мелькает осознанность, его прижимают к груди. — Прекрати. Все хорошо. Сейчас ты в безопасности, — голос Дилюка слегка дрожит, но звучит уверенно, так, словно он клянётся. Кэйю все ещё трясет, лицо все измазано в слезах, соплях и слюнях, но то, как мягко его прижимают, то, как приятно поглаживают и перебирают волосы, помогает наконец вдохнуть полной грудью. Судорожно, не очень удачно, но впервые Кэйа не чувствует, что что-то мешает ему дышать. Словно тиски, цепи, что всю его жизнь сопровождали адской тенью, спали. Дилюк теплый, пахнет приятно и его рубашка сшита из удивительно мягкой ткани. Кэйа издает удовлетворённый звук и притирается ближе, только сейчас осознавая, что Дилюк опирается коленями о диван по бокам от его бедер и почти на нем сидит. В голове мелькает мысль, что ему неудобно, потому что диван не самая хорошая опора, а другой точки у него нет. Поэтому, слегка отстраняясь, Кэйа одними глазами указывает на место рядом с собой, и Дилюк присаживается. Ноги расслабляются, Кэйа успокаивается, и теперь они оба неловко молчат, потому что, кажется, пережили нечто очень важное и особенное. И неловкое. Кэйа думает, что должен чувствовать стыд за истерику, но, почему-то, ощущает только облегчение. Он весь открылся, все самое страшное из себя выплюнул, вынул и разложил, предлагая, и Дилюк совсем-совсем не был против. Он принял все, без остатка и, похоже, это и было понимание. То понимание, которое им обоим было нужно. Кэйа вдыхает судорожно, выдыхает и первый прерывает тишину — Ты простил меня уже когда позвал поговорить, да? — он спрашивает чтобы убедиться. Потому что то тепло, та забота, с которой Дилюк к нему относился очевидно намекала. Дилюк за эти сутки выразил больше эмоций, чем за все годы, что они были в ссоре. Дилюк вздрагивает и весь как-то смотрится меньше, но слегка расправляет плечи и кивает, продолжая следить за танцем огоньков на догорающих свечах. — Мне снился отец, который твердил, что я совершил огромную ошибку. Он в таких снах искал тебя, спрашивал, как ты, а когда узнавал, как я поступил, говорил, что разочарован и уходил. Если это действительно был он, значит я просто обязан был послушаться его, а если такие сны генерировало мое подсознание, значит я всегда знал, что был не прав. Слишком много времени я потратил на осознание этого факта, — Дилюк складывает руки на груди и Кэйе вновь перехватывает дыхание от того, что Дилюк о нем, кхм, думал. Он пересаживается чуть ближе и аккуратно распутывает чужие руки, немного неуверенно переплетая пальцы с одной из них, заставляет посмотреть на себя. Лицо у Дилюка спокойное, но не спокойно-мрачное, холодное, как обычно, а успокоившееся. Дилюк выглядит таким гармоничным и таким мягким, что Кэйа улыбается. — Он мучает тебя, это… — мне не нравится, хочет сказать Кэйа, но, почему-то, чувствует неловкость. Они уже не те подростки, что без остатка отдавали всех себя друг другу и могли простить что угодно, сейчас они строят нечто новое, такое ещё хрупкое. Дилюк зеркалит его улыбку, совсем незаметно приподнимая уголки тонких губ, не вырывает руку и снова поглаживает чужую ладонь. Этот жест отдается сладостью на языке и ощущением всеобъемлющего комфорта. Они не обнимаются, не целуются и не делают ничего, они все ещё сохраняют дистанцию, но даже так, даже это вызывает шквал эмоций и согревает гораздо лучше любого алкоголя. Кэйа очень быстро пьянеет от такого Дилюка. От любого Дилюка. — Если то, что он меня мучает, позволит мне исправить ошибки и вернуть тебя, значит я не посмею жалеть себя, — Дилюк говорит это с блеском в спокойных глазах и Кэйа может только покачать головой. — Значит тебя пожалею я. Иди сюда, — Кэйа улыбается ярко, солнечно, впервые настолько искренне и в чужих глазах, кажется, видит отражение себя. Он счастлив. В эту данную секунду он неимоверно счастлив. А когда Дилюк действительно подаётся вперёд и позволяет себя обнять, смыкая руки на чужой спине, Кэйа понимает, что плевал он на их прошлое. До тех пор, пока у них есть будущее.