Мой Господин, Учитель, Моя Душа

Все было серым. Все было тихо и прохладно. Не холодно. Но никогда не бывает теплым. После того, как он отверг Волдеморта. Гарри был удивлен, когда этот человек оставил его в покое. Темному Лорду раньше было все равно, хочет ли его Гарри, не так ли? Он всего лишь принялся убеждать, угрожать или соблазнять. Но с тех пор, как охранник-Пожиратель Смерти в маске проводил подростка в новые комнаты и оставил там, тот ни разу не видел Волдеморта. У Гарри по-прежнему раз в месяц были судебные заседания, и перед каждым из них нужно было зачитывать стопки заранее одобренных апелляций о помиловании. У него была полка с книгами, но он отказался прикоснуться к заколдованной закладке. Еда появлялась три раза в день, но никто не ел вместе с ним, она просто появлялась и исчезала. Его сопровождали в Министерство охранники в масках, которые никогда не разговаривали с ним, и он не видел никого, кроме людей, взывающих о пощаде, отделенных от него мерцающим магическим барьером и длиной комнаты. Через две недели парень проснулся и обнаружил Кэсси с ним, ее игрушками и столбами для лазания в новом маленьком кабинете. Они проводили долгие часы, глядя в окно на звезды, но какой бы милой она ни была, Гарри не мог с ней заговорить. Он просто никогда не чувствовал тепла. У него была одежда и шерстяные одеяла, а в комнатах было достаточно тепло, чтобы уберечься от холода, но душа, казалось, болела в груди. Чувство полноты, покоя и принадлежности, которого он никогда не испытывал, пока Волдеморт не завершил ритуал Крестража и не привязал частицу души в шраме Гарри к своему телу, было потеряно для него. Ему не было больно. Волдеморт оставил его в покое. Если бы ему предложили такое соглашение несколько месяцев назад, когда Темный Лорд впервые вывел его из подземелий, он бы ухватился за шанс держаться подальше от другого человека, даже если это означало изоляцию. У Гарри была Кэсси, книги, комната, кровать. И все же было больно. Он мог прикоснуться к оконным плоскостям в своих новых комнатах. Та, что была в спальне, была большой, с креслом у окна. Стекло под ладонями было холодным, небьющимся (он проверил). По ней стекал дождь. От его дыхания оно затуманилось. За ним простиралась обширная туманная лужайка и деревья. Окно в ванной, ванна на когтистых лапах, а не каменный бассейн, было из цветного стекла. То, что было в кабинете, было маленьким и располагалось между книжным шкафом и дверью, над столом (заваленным папками и пергаментами), напротив дивана. Удобный, маггловского размера диван. Его резная закладка пылилась на книжном шкафу. Гарри провел много времени, глядя на это, сопротивляясь, в то время как тишина становилась все громче и громче. Оглушительной. Он решил поговорить с Кэсси. Она не могла ответить. Он разговаривал сам с собой, пока голос не сорвался. Он смотрел в окно, делал заметки в каждой папке, снимал с полок все книги, листал их и на всякий случай оставлял на полу. Днем и ночью носил одну и ту же черную мантию, потому что ненавидел шелковые пижамы и не нашел никакой маггловской одежды. Чего бы он сейчас только не отдал за футболку… По крайней мере, простая черная шерстяная мантия напоминала форму Хогвартса, даже если была слишком тонкой, совсем не похожей на толстую, прочную шерстяную школьную мантию. Часто хотелось, чтобы за окном когда-нибудь были люди, на которых он мог бы взглянуть, хотя бы мельком, пока они занимались своими делами. Пересекают лужайку, куда-то идут. Домашний эльф, подстригающий траву. Кролик, даже птица. Но там никого не было. Трава оставалась пустой и идеально подстриженной. Огород. Розовый сад. Сад с травами, тыквенная грядка. Это... пруд. Водяные лилии и золотые рыбки. Что угодно, кроме бескрайней пустой травы и нависающих вдали темных деревьев, из-под ветвей которых прохладными, сырыми вечерами клубится туман. Было трудно определить времена года по траве и далеким лесам, но когда редкий солнечный день сменился бесконечным дождем, а листья на деревьях стали оранжевыми и красными, Гарри понял, что лето прошло. Наступила осень. Его девятнадцатый день рождения прошел, и он пропустил его. Здесь не было даже часов, с помощью которых он мог бы отсчитать минуты до полуночи, а затем тихо пожелать себе ‘С днем рождения’. Это даже не приходило ему в голову. Пришел мороз, добавив сверкающих белых кристаллов на траву и покрыв глазурью края оконных стекол, и Гарри сдался и попытался использовать закладку. Это не сработало, оставаясь спокойным и тихим, неподвижным. На улице становилось все темнее. У него не было камина (не считалось ли это слишком рискованным? Что кто-то может подсоединить его к Камину и спасти его? Или Волдеморт думал, что он может попытаться причинить себе вред огнем?) но были газовые лампы, которые каким-то образом должны были работать на магии, как факелы, освещающие Хогвартс. Он смотрел в окно, наблюдая за сменой времен года. Его голос звучал хрипло, когда он заговорил, и аппетит пропал, хотя еда все еще появлялась на старинном серебряном подносе тонкой работы. Все это отдавало пеплом, но он все равно попытался это съесть. Гарри подумывал о самоубийстве, но не мог придумать способа, и у него не было истинной мотивации его искать. У парня не было волшебной палочки, и он не знал заклинания для вызова Дьявольского Огня. Гарри знал Авада Кедавра – Смертельное Проклятие, но никогда не применял его и сомневался, что сможет, даже с палочкой. У него не было клыка василиска или Меча Гриффиндора. Как он должен был покончить с собой? Или Нагини? Это казалось невозможным. Гарри чувствовал, что должен был попытаться покончить с собой, уничтожить Крестраж внутри себя, даже если это означало, что тоже придется уйти, но ... но не хотел умирать. Что-то глубоко внутри жаждало жить, отказывалось переставать надеяться, что есть что-то, ради чего стоит жить... Даже если жизнь до сих пор была чем-то вроде дерьмового шоу.Мои друзья. Хогвартс. Полет. *Волан-де-Морт* Да, ему нравилось жить, быть живым. В груди теплилась надежда на что-то лучшее, если бы только он мог продержаться еще немного, прорваться… Даже когда это причиняло бол, возможно, самую сильную, что-то в нем отказывалось сдаваться. Он изо всех сил пытался противостоять одиночеству, пустоте, депрессии, угрожающей захлестнуть сейчас, запертого в этой комнате, одинокого… Ты переживал и худшее, Поттер. Возьми себя в руки. Но он никогда не чувствовал себя таким одиноким, даже запертым во второй спальне Дадли и кормившимся через кошачью щель летом перед вторым годом обучения. На этот раз было хуже, потому что он мог вспомнить что-то еще, кроме сна в одиночестве. У него были воспоминания о том, как его обнимали руки, и о тихом, ободряющем шепоте на ухо, и о чувстве покоя в его сердце. А теперь не было ничего. Здесь не было даже звуков из внешнего мира. Если бы его по-прежнему не выпускали на несколько часов каждый месяц, чтобы посетить охраняемый зал суда в недрах Министерства, тогда он начал бы задаваться вопросом, существует ли вообще внешний мир. Только Кэсси удерживала его в здравом уме. Постепенно он начал терять счет времени, которое раньше так старательно пытался обрести. Гарри взял закладку. Черное дерево (красное дерево? Мореный дуб? Он не умел распознавать разные породы дерева, но оно было темным и тяжелым) блестело, полировалось и было вырезано в виде закрученных рун. Он провел по ним подушечкой указательного пальца, почти поглаживая предмет. Аккуратно положив закладку рядом с собой на кровать, он наблюдал, как слабый свет отражается от блестящего черного дерева, желая, чтобы Кэсси пришла и свернулась калачиком на ногах или груди, как ей нравилось делать. Теплая, заземляющая тяжесть. Гарри заснул, положив на неё руку, ранним утром. Но когда он проснулся, то не чувствовал себя отдохнувшим; как будто вообще не спал. *Нет ничего постыдного в том, чтобы сдаться…Ты можешь провести еще десять лет, гния в этой камере, или ты можешь сдаться. В любом случае…Я буду обладать тобой.* Гарри резко проснулся от очередного кошмара о своей старой камере, весь в поту, тяжело дыша в ночной тишине. *Меня там нет. Меня там нет. У меня есть еда и тепло, постель, Кэсси. Меня там нет.* Но он был так одинок. Прошло уже почти полгода, он был почти уверен, или почти около того. И он перестал разговаривать сам с собой, голос скрипел, когда использовал его каждый месяц в День Суда. Теперь сон занимал большую часть дней, но был беспокойным, пронизанным ужасами. *Жаль, что я не могу выйти на улицу. Я бы хотел…* Он многого желал, но желания были опасны. Вместо этого перевернувшись, провел кончиком пальца по заколдованной закладке. Она больше не оживет, даже если он поместит ее на страницу. *Хотел бы я услышать его голос.* Он старался не дрочить, потому что каждый раз, когда это делал, мог думать только о Темном Лорде, ни о ком другом. Воспоминания о волшебнике заполнили все чувства Гарри, то, как он пах жженым шалфеем, ритуальной магией, и бархатистый звук голоса, властное прикосновение рук, сладкий вкус губ, рубиново-красные глаза, горящие желанием. Такого рода желание, такое сильное, сосредоточенное, собственническое, что раньше заставляло юношу пятиться назад, но теперь заставляло наклоняться ближе, притягиваемый, как мотылек, к пламени желания. Быть таким желанным… Даже воспоминание было пьянящим для кого-то такого одинокого, такого покинутого. Но каждый раз, когда он поддавался и прикасался к воспоминаниям, этого было недостаточно, совсем не похоже на воспоминания о тех временах. Первый раз у Гарри. И последний раз, потому что другого раза никогда не будет. Даже когда в отчаянии водил по своим пальцам, ища что-то недосягаемое, они не наполняли его так, как это было у Волдеморта, не доставляли такого удовольствия. Связь между их разумами и душами оставалась холодной и пустой. *Я не могу этого сделать.* Прошли месяцы. Верно? Да, они это сделали, потому что он регулярно посещал Министерство, и потому что свет за окном потускнел, дни стали короче, листья изменили цвет. *Я не могу этого сделать.* И у него были свои Дни в Суде, он видел людей и слышал, как они говорили (даже если он не мог разговаривать с ними, а его охранники–Пожиратели Смерти в масках всегда молчали), у него была Кэсси - так что он был не один. У него все было намного лучше, чем у узников Азкабана, так на что же он жаловался? Почему страдает, когда с ним все должно быть в порядке? С ним все должно быть в порядке. Верно? Это была всего лишь оставшаяся часть жизни. *Я не могу этого сделать.* Ему становилось трудно есть и концентрироваться; он спал большую часть каждого дня напролет, но неглубокий сон оставался наполненным кошмарами, и он избегал своего отражения. Некоторые мысли ускользали, а другие не оставляли в покое, кружась вокруг головы, дразня его. *Я не могу* Ему разрешили иметь в зале суда самопишущие перо и пергамент, но не волшебную палочку. Это был импульсивный порыв. Это было спланировано заранее. Это была самая большая уверенность, которую он когда-либо испытывал. Это было наименее уверенным, что он когда-либо был, сердце колотилось так, как будто шел навстречу своей смерти, вместо того, чтобы остановить свою нынешнюю охрану, прежде чем волшебник сможет уйти. Гарри не знал, что делает, но нужно было что-то сделать, что угодно, пока он не сошел с ума. Его сердце билось быстро, по-настоящему громыхая, когда он развернул кусок пергамента, который свернул и спрятал в ладони, и поднес его к лицу Пожирателя Смерти в маске. Это был первый раз, когда он обратился к фигуре в маске. "Отведи меня к своему господу." Волдеморт, вероятно, заставил бы его прыгать через обручи (унизительные, болезненные обручи), прежде чем даже соизволил бы заговорить с ним. Если бы он попросил Гарри причинить кому–нибудь боль, помучить кого-нибудь - тогда подросток отказался бы. Ничто не стоило этого. Он скорее сойдет с ума от одиночества, но если Темный Лорд снова попросит встать на колени… Если бы отказался посадить Гарри к себе на колени, как делал это раньше, и вместо этого заставил остаться на полу у своих ног, прислонившись к его ногам… Молодой человек мог бы согласиться с этим. Стыд попытался вторгнуться, но Гарри безжалостно отогнал его. Здесь у него было два выбора: страдать или взять то, что он мог получить. И кроме того… Лорд Волан-де-Морт мог заставить сдаться так приятно. Темный волшебник причинял боль другим людям ради личной выгоды или ради развлечения, и это было ужасно. Он угрожал, принуждал и соблазнял, чтобы получить то, что хотел, и это должно быть отвратительно. За исключением того, что единственное, о чем Гарри мог думать прямо сейчас, это руки Темного Лорда в его волосах, когда он сдался, ласкающие и хвалящие губы на его коже и сильные руки, обнимающие его… Он мог заставить сдаваться так приятно, даже когда это было неправильно… И он сделал цену борьбы с ним чрезвычайно высокой. Волдеморт пытался заставить Гарри признать, что он хотел его, нуждался в нем и жаждал его. Юноша отказался, настаивая, "Я не хочу тебя." И вот, Темный Лорд оставил в покое. Он дал Гарри охранников в масках Пожирателей Смерти и разрешил ему провести День Суда, чтобы даровать милости и помилования людям после прочтения просеянных, одобренных ими петиций. Через несколько недель позволил Гарри взять Кэсси с собой. Но никакого другого человеческого контакта. Никаких прикосновений, разговоров. Цвета стали серыми, еда потеряла свой вкус; он никогда не чувствовал тепла или полноты, как при контакте с Волдемортом. Он не мог убежать, и был один. У него были книги, но не было голоса, чтобы читать ему. Закладка была там, но она лежала холодная и инертная, отказываясь оживать, даже когда он, наконец, сдался и попытался использовать ее. Его плечи затряслись, когда обнаружил это, глаза горели, он свернулся калачиком и пытался избавиться от всего внутри себя, пытаясь ничего не чувствовать. Теперь, идя рядом с безымянным Пожирателем Смерти, он чувствовал онемение и обжигающий холодный огонь одновременно, кожу покалывало от того, что он собирался сделать, во рту пересохло. Но не мог продолжать в том же духе, он должен был попытаться, во что бы то ни стало. Он не мог так дальше продолжать. Гарри провели в кабинет Темного Лорда. Он узнал дверь и был удивлен, что его привели в знакомую комнату вместо тронного зала или чего-то в этом роде, чтобы он стоял перед толпой. Отстраненно он подумал, что вид этих дверей должен был наполнить его плохими воспоминаниями и, возможно, клаустрофобией, чем угодно, кроме облегчения и тоски, которые немедленно нахлынули. Пожиратель Смерти открыл перед ним дверь, и Гарри вошел на онемевших ногах. За столом, как будто ничего не изменилось и не прошло времени, сидел лорд Волдеморт с пером в руке и писал. Гарри ждал, молчаливый и неподвижный. Он потерял счет времени, ему казалось, что он затаил дыхание и ждет, когда земля начнет вращаться вокруг него, в то время как он стоял неподвижно. Наконец Волдеморт поднял глаза, чтобы окинуть молодого человека взглядом с головы до ног. Его лицо было бесстрастным. Он тоже молча ждал. Внушительный и неприступный. Гарри сделал глубокий вдох. Медленно выпустите его, собирая все свое мужество, игнорировать то, что, как он знал, подумают о нем друзья или Сириус, мужество сказать то, что он решил в своем импульсивном плане и давних мечтах, несмотря на то, что Волдеморт мог просто презрительно рассмеяться и отослать его прочь. - Позволь мне остаться с тобой, - прошептал он, когда легкие были почти пусты, глядя через стол, через расстояние, которое составляло всего несколько шагов, но казалось океаном-...Я хочу быть с тобой. Удовлетворение пронеслось по узам, заставив покачнуться. Но было ли это торжествующим ликованием из-за неспособности Гарри оставаться в стороне? Будет ли он пытать его сейчас, мучить? Что бы он...? Гарри приготовился к любому суровому наказанию, которое его ждет, к любому жестокому требованию, которое будет предъявлено. Но лорд Волдеморт не смеялся. На этот раз не спросил, что Гарри даст ему взамен. Вместо этого встал из–за своего стола и вышел вперед, элегантный, смертоносный. * Такой высокий, как я мог забыть,* В то время как подросток застыл, его пульс участился. Волдеморт протянул руку, чтобы слегка взять за подбородок, и посмотрел ему в глаза. - Кому ты принадлежишь, Гарри Поттер?- тихо спросил он. - Тебе, – выдохнул Гарри, и это было похоже на исповедь, на благословение, на признание в грехе и ожидание покаяния, хотя он никогда не посещал католическую службу, едва ли был на службе в Англиканской церкви, даже в детстве. - Я твой. Я твоя душа, и... и ты моя.- Сделав еще один глубокий, прерывистый вдох, он уставился вверх, умоляя, ища, но не в силах найти нужные слова.- Я... ты нужен мне. Ты так сильно мне нужен. Волдеморт откинул его голову назад, проведя пальцем под подбородком, и поцеловал его, нежно, медленно, почти поцелуем любовника. И Гарри почувствовал, что разлетается на миллион маленьких кусочков, когда бросился в объятия лорда Волдеморта, и его приняли, обняли, оторвали от земли и прижали к себе, нос был полон дыма, шалфея и крови, лицо прижато к изгибу шеи. Это было похоже на возвращение домой.