2:1

Они встречают Новый год вместе. Собственно, как и всегда. Их мамы дружат, отцы периодически смотрят бейсбол в компании друг друга, а старший брат Юнги имеет идиотскую привычку иногда названивать близнецам из Чхонана, чтобы убедиться, что Юнги не спился в Сеуле без его чуткого присмотра. Хотя если кто и спивается (причем с завидной регулярностью), так это Чимин, а Юнги вообще-то просто дегустирует виски в те редкие месяцы, когда на это хватает его стипендии. Они втроём приезжают домой на поезде, за двое суток до праздника, и неохотно расстаются, разбредаясь по домам. Юнги проводит время с мамой, игнорирует критику отца в свою сторону, переживает еще один гей-кризис на подоконнике своей детской спальни (Чонки всерьез приносит ему чашку какао с поджаренными кусочками зефира), учит Холли нырять в сугробы и терпит на себе влияние капитализма, каждые двадцать минут вынужденный слушать музыку из рекламы Кока-Колы. В целом все довольно мило. Юнги любит Новый год, даже если делает вид, что это не так. Он сжимает в пальцах запутанную гирлянду, Чон Ки старательно развешивает шарики на елке, мама подпевает телевизору, наблюдая за сыновьями, а Холли бегает среди игрушек и подмахивает маленьким хвостиком. Юнги улыбается, и получается даже искренне. Близнецы с родителями приходят вечером тридцать первого. Миссис Пак вооружена до зубов, у нее в каждой руке по два контейнера, и она не брезгует воспользоваться мужской силой своего семейства, чтобы протащить еще больше еды в их дом. Никто не в силах сказать ей, что она слегка погорячилась – потому что их всего восемь, не тридцать шесть, - но Чивон раздраженно закатывает глаза, а Чимин вздыхает, молча неся пакеты на кухню. В этом вздохе куда больше слов, чем Юнги может произнести, и, очевидно, этот день уже успел нанести близнецам психологическую травму, а они ведь еще даже за стол не сели. Юнги вообще с сомнением относится к таким вещам. Он любит своих родителей, любит песни из телевизора, любит елку и снег хлопьями за окном, но что он не выносит – это светские разговоры там, где их хотелось бы избежать. А он уверен, их можно было бы избежать, будь у его отца смелость принять своего сына таким, какой он есть. А пока ее нет, им приходится обсуждать погоду, телепередачи, собак, рецепты пирогов и даже астрономию – все, что угодно, лишь бы не затрагивать то, из-за чего его отец может внезапно опрокинуть стол посреди праздника. Как жаль, что в итоге это все равно происходит. - Чонки, разве ты не должен был приехать с девушкой? – в какой-то момент задает вопрос Чивон. Он уминает кислых червячков, которых ему купила мама Юнги, а еще нагло портит себе аппетит на глазах собственной матери. Самая любимая часть Юнги состоит в том, что Чимин определенно видит ее недовольное выражение лица, а еще он ненавидит кислых червячков, но все равно тянется к пачке, чтобы поддержать брата. Юнги пытается скрыть нежную улыбку за кулаком, но понимает, что проваливается, когда ловит взгляд Чимина. Тот сидит ровно напротив и, если бы захотел, мог бы дотянуться до колена Юнги своей ногой. Интересно, а он бы захотел? - Ммм, да, - отвечает Чонки, переключая каналы на телевизоре – его бесплодные попытки найти песни посовременнее в канун Нового года смешные, но регулярные, а значит, уже родные. – Но, как она мне объяснила, Новый год – праздничный стол для травматолога. У нее одни сплошные дежурства и ночные смены всю неделю, так что она отправила меня сюда одного. Теперь я в вашем клубе неудачников, малявки. - Неудачников, - мягко посмеивается мама Юнги, а потом подкладывает ему в тарелку мандаринку. Юнги благодарно тянет уголок губ. - Чивон, милый, - зовет миссис Пак с набитым ртом. Она всегда так делает – вообще-то она очень воспитанная женщина, но чертовски любит перекусить (и, как следствие, наготовить на роту солдат). – Ты говорил мне, что тебе кто-то нравится, да? Расскажи мне, как все движется? Юнги, увлеченный чисткой мандарина, от неожиданности прыщет соком себе в глаз. - Мам, - стонет Чивон, пряча лицо в ладони. – Я ведь сказал тебе это по секрету. Ты знаешь, что такое секрет? Юнги промаргивается, ошеломленно смотрит на близнецов. С каких пор одному из них… кто-то нравится, а ему об этом ничего не говорят? Он ведь… Он разве не самый их близкий друг? - Чимини, - цокает языком миссис Пак. – Я уверена, что ты все знаешь, расскажи мне. Юнги как раз уверен, что эти два маленьких партизана будут молчать до победного, если договорились держать что-то в секрете, но ему все равно трудно скрыть разочарование, когда Чимин поднимает на него испуганный взгляд. Ну расскажи хотя бы мне, - просит Юнги мысленно, приподняв брови. Не могу, хен, - виновато кривится Чимин и опускает глаза на столешницу. Хах, забавно, а Юнги думал, что только у близнецов есть эта телепатическая связь. - Юнги, ну а ты хотя бы? – молит миссис Пак, почему-то напрочь игнорируя запах жареного. – У тебя хоть кто-то есть на примете? От этих предателей ничего вовек не дождешься. Юнги моргает. Взгляд от Чимина он еще отвести не успел, а теперь почему-то и не хочется. Есть ли у него кто-то на примете? Ну, типа того. Вот же, сидит, скромным я-ничего-не-знаю-взглядом пялится на скатерть. - Есть кое-кто, - кивает Юнги и даже не пытается спрятать глаза, когда Чимин резко поднимает на него взгляд. Пару секунд не происходит ничего. Ну, вернее. Мама вздыхает, Чонки щелкает языком, ворча на нейтральные местоимения, мистер Пак открывает соджу и гулко наливает в стакан отцу Юнги, пока тот сжимает пальцами тарелку. Юнги понятия не имеет, почему никто не задает ему вопрос, какого черта он так смотрит на Чимина. Может, ему только кажется, что он смотрит влюбленно? Может, на самом деле, его лицо не выражает тех чувств, которые заставляют его сердце гулко стучать? Но почему тогда Чимин вдруг распахивает шире глаза? Глаза, в которых отражается осознание и недоверие, а на щеках розовеет румянец. Почему тогда сам боится сделать вдох, отвести взгляд, моргнуть? Почему он чувствует так много, пока красивые глаза Чимина направлены на него? В какой момент на одного из его друзей стало так больно и, вместе с тем, сладко смотреть? - Кое-кто, - все-таки разбивает магию момента смешок отца. - Джинен, - предупреждающе говорит мама. - Если ты не можешь назвать женское имя, не называй никакое, - говорит отец ровно. Юнги нехотя переводит на него взгляд. На Чимина, признается он себе в очевидном, смотреть куда приятнее. – К чему использовать здесь это «кое-кто»? Отец не переворачивает стол посреди праздника, но в его руках хрустит тарелка. Юнги бросает взгляд на часы: без пяти одиннадцать. У них есть час и пять минут, чтобы убрать осколки посуды и попытаться разрядить обстановку. Очевидно, для этого от Юнги требуется перестать любить члены за час и пять минут. Он вздыхает, поднимаясь из-за стола. - Я пойду помою контейнеры, пока есть еще время до двенадцати, - говорит он матери и, слегка кланяясь, уходит на кухню. Захлопывая за собой дверь, он слышит, как Чимин успевает вставить «я помогу», прежде чем мама вздыхает, вероятно, громче и несчастнее, чем собиралась. * Юнги злобно натирает контейнер мыльной губкой в тот момент, когда дверь на кухню на секунду открывается, а затем вновь закрывается, оставляя его с вырезанным бесконтекстным куском громкого спора в гостиной, успевшим долететь до него за эту секунду, и с тихим Чимином за спиной. - Если хочешь знать, там все не так плохо, - делится тот очень убедительно. Юнги, впрочем, не убежден. - Спасибо за попытку, но я слышал, как мой отец только что назвал меня педиком, - усмехается он. Чимин молча подходит ближе, встает рядом, упираясь поясницей о тумбу сбоку от Юнги. Так можно искоса наблюдать за его лицом, но Юнги упрямо мылит контейнер. - Хен, ты там скоро дыру протрешь, он уже чище, чем был когда-либо, - мягко говорит Чимин, а Юнги чувствует на себе его внимательный беспокоящийся взгляд. Чимин всегда беспокоится, возможно, больше, чем необходимо, а возможно, Юнги просто не знает, сколько на самом деле ему необходимо. Возможно, перестань Чимин вдруг беспокоиться, Юнги мог бы внезапно упасть без поддержки. И он чувствует это сейчас. Чувствует, как падает и как чужая рука хватает его локоть, заставляя стоять. На деле, Чимин не двигается, лишь смотрит, а Юнги не падает, только устало бросает чистый контейнер в раковину и прикрывает глаза. - Почему он, блять, не может просто заткнуться иногда, - спрашивает Юнги со вздохом. Шум воды слегка глушит его голос. – Я же даже не прошу его меня принять, понять или… Я не прошу. Я лишь хочу иметь возможность рассказать своей матери или кому-то еще о парне, который мне нравится, не дожидаясь, пока отец уйдет из комнаты. Он ведь может просто закрыть чертов рот. Чимин молчит. Юнги, как ни старается, не слышит, что происходит в гостиной, и это, если честно, хорошо. Вероятно, еще одно слово, сказанное отцом, и он просто уедет. Заберет немногочисленные вещи, которые с собой привез, и уедет. Вероятно, ему придется торчать на вокзале несколько часов до ближайшего поезда. Вероятно, он отморозит уши или ноги. Вероятно, он встретит Новый год на скамейке. Но почему-то мысли об этом не вызывают такое же чувство беспомощности, как перспектива сесть за один стол с отцом. - Ты знаешь мое мнение на этот счет, - осторожно говорит Чимин, и Юнги против воли фыркает, косясь на него. О, он знает. Его отец терпеть не может Чимина. Все потому что Чимин беспокоится – ну, как известно, чуть больше, чем необходимо, а потому позволяет себе вступиться за Юнги, опять же, чаще, чем нужно. Чимин не один раз становился барьером между Джиненом, цедящим сыну обидные комментарии, и притихшим, разочаровавшимся в отце Юнги. Чивон обычно в такие моменты выступал миротворцем, Юнги замыкался в себе на пару дней больше от нежелания это обсуждать, чем от реальной обиды, а у Чимина от злости поджимались губы. - Я ничего не сказал ему, только потому что мама попросила не провоцировать конфликты, - виновато признается Чимин, и Юнги улыбается, простреленный странной нежностью прямо в живот. Да, это Чимин. - Это ничего, - кивает он благодарно. – Я бы вмазал ему однажды, клянусь, если бы не мама. - Хочешь, я вмажу? – со смешком уточняет Чимин, и Юнги посмеивается тоже. – Моя репутация хорошего парня пошатнется, но я готов пойти на это ради тебя. Юнги выдыхает. Чужие слова отдаются болью в груди, разливаются сладкой истомой вниз, как теплое молоко, согревают и зарождают какой-то новый, не изученный еще страх. Либо же волнение. Схожее с тем, что он уже чувствовал, лежа тогда рядом с Чимином и держа его руку в своей. Черт побери. - Мой герой, - рискует произнести Юнги тихое и снова фыркает, потому что, ну конечно, это же просто шутки, да? Да? Проще свести все к юмору, пусть косому и хромому, не смешному, убогому, но это удобнее, чем повернуться к Чимину и признаться, как же, сука, хочется его поцеловать. У Юнги перед прямым взором в слив медленно смывается пена, контейнер, как плот, качается на поверхности собравшейся воды – видимо, трубы давно никто не чистил, - а боковым зрением он видит, как Чимин мнется, не решаясь что-то сказать. Сердце вдруг с чего-то начинает нервно отстукивать пасодобль. - Юнги-хен, - зовет, в конце концов, Чимин. Юнги с силой кусает себя за щеку и вопросительно хмыкает. – А ты… Эм. Ты знакомил отца с Кихеном? Ну, еще тогда… Юнги хмурится. Это странно, но у него есть яркое ощущение, что Чимин собирался спросить не это. Воздух на какую-то секунду будто стал плотнее, собравшийся вокруг Чимина дрожащей волной, но Юнги моргает, осознавая вопрос, и все резко завершается, даже не начавшись. Возможно, он сам ждал чего-то иного. - Нет, - хмыкает он, неловко поправляя челку. – Я собирался, но потом… ты знаешь. Что-то у нас с ним пошло не так. Чимин печально мычит. Что-то между согласием и вопросом. На слова не решается, потому что и так все знает. Конечно, он знает. Юнги вздыхает. Он терпеть не может говорить о бывшем. Тем более с близнецами. Не после того, как Чивон с Тэхеном подкидывали тому в шкафчик собачье дерьмо, хотя Юнги умолял (и это не преувеличение) их остановиться. Не после того, как Чимин сначала чуть не выбил Кихену все зубы, а потом разревелся у Юнги дома, прося прощения за несдержанность. У Чимина первоклассный хук, Юнги ведь упоминал? Но он так же чувствителен до жопы, так что почти любое напоминание о Случае с Кихеном заставляет его грустить. - Я хотел привести его сюда как-нибудь на каникулах, посадить с отцом за один стол, заставить его смотреть на то, как у меня все отлично с другим парнем, - решается рассказать Юнги с маленькой улыбкой. – Хотел трахнуться с ним в своей детской спальне или поцеловать его на кухне, вот на этой тумбе. Просто из чувства противоречия, знаешь. Чтобы отец понял, как я могу. Юнги косит взгляд. Чимин стоит, прислонившись к тумбе, с закушенной губой и смотрит в пол. Обнимает себя за хрупкие плечи в салатовом кардигане. Аккуратные пальцы выглядывают из рукавов. У Юнги екает сердце. До чертиков красивая картина. - Сейчас я понимаю, как это было глупо, - признается он. Чимин резко поднимает на него взгляд. Юнги легонько ему улыбается. – Думать о том, чтобы поцеловать кого-то на зло отцу. - Ты бы не сделал так сейчас? – уточняет Чимин тихо, смотря прямо в глаза. Юнги поворачивается к нему всем корпусом, качает головой. - Если бы я сейчас захотел поцеловать кого-то на кухонной тумбе, то вряд ли бы думал о мнении отца, - отвечает Юнги. Между ними собирается густой сироп молчания. Глаза в глаза, шум воды и закрытая дверь отрезают их от реальности. Всего лишь шаг, и будет по боку вообще на все. - А ты хочешь поцеловать кого-то на кухонной тумбе? – спрашивает Чимин. Его глаза темные, глубокие, потрясающе красивые – невозможно не влюбиться. Юнги не из тех, кто является исключением из правил. – Прямо сейчас? Отвечает ли он что-то? Кто знает? Кто помнит? Кого это волнует? Юнги делает решительный шаг. Подхватывает Чимина за бедра, сажая на тумбу, подтягивается на носочках повыше и соединяет их губы. Целует мягко, сладко, как целовал бы кого-то, чьи губы снились в жарких снах. Как… целовал бы Чимина. У Юнги ноет в груди. Он хватается пальцами за чужую талию, перемещает руки по лопаткам, возвращает к бедрам, гладит шею, подбородок, уши – он хаотичен, взволнован и чувствует себя отчаявшимся смертельно-больным, которому дали в руки лекарство. Ужасно, ему самому от себя смешно, но он забывает, почему должен был смеяться, когда Чимин приоткрывает рот и тихо стонет, забирая инициативу. Черт знает, сколько это длится, потому что спустя какое-то время Юнги обнаруживает себя, тесно прижавшимся к Чимину. Его бедра двигаются, потираются о чужой пах, рот распахнут, принимающий быстрые влажные поцелуи по отдельности в каждую из губ. Чимин постанывает, обнимая Юнги за поясницу и прижимая к себе ближе, насколько это еще возможно, очевидно, чтобы окончательно вплавить, а сам Юнги осознает свое срывающееся дыхание, только когда силой заставляет себя думать. - Я так давно хотел тебя поцеловать, - делится Юнги доверительно, шепотом, скользящим между губ. – Боже… Я так хочу тебя. - Хен, я, - шепчет Чимин в ответ, срывается на еще один долгий, глубокий поцелуй, пока Юнги продолжает тереться о твердость в его штанах. – Я тоже, я… Я тоже, но нам надо остановиться. Слышишь? - Не надо, - отвечает Юнги, прикрывая глаза. Зачем останавливаться, когда так хорошо? Он хочет целовать Чимина постоянно, каждую минуту своей жизни. - Надо, - несчастно стонет Чимин и легонько отталкивает от себя Юнги. Юнги, как привороженный, тянется за его губами еще пару секунд, пока не понимает, что в грудь упираются ладони. - Хен, слышишь? – шепчет Чимин сбивчиво. У него красные щеки, жутко красивые влажные губы. И боже, ебаный ты боже, какие черные глаза. - Ты прав, - кивает Юнги, делая шаг назад, и пытается восстановить дыхание. Получается на редкость отвратительно. Сердце стучит, внизу живота сводит сладкой болью. – Может… останешься у меня в комнате ночью? Я хочу поцеловать тебя снова. И тут он замечает. Чимин попросил остановиться, не потому что делать это на кухне опасно. Не потому что скоро Новый год, и им нужно быть за столом с семьями. Он оттолкнул Юнги по какой-то другой причине. И Юнги, к своему стыду, боится ее узнать. - Не получится, - грустно отвечает Чимин. – Нельзя, прости. Я вообще не должен был это все… Черт. - Почему? – неуверенно уточняет Юнги. Чимин поджимает губы. – Ну же. Скажи мне. Чимин явно не уверен, стоит ли ему что-то рассказывать. Но все же сдается, печально опустив голову. - Ты нравишься Чивону, - шепчет он, будто внезапно вспоминает, что они в доме не одни. – Очень сильно. Правда сильно, хен. Я так не могу. Не могу разбить сердце собственному брату. А мне? – хочется спросить Юнги, но он молчит, переваривая услышанное. Черт побери. Черт. Черт. Черт. Как так вышло? - Я нравлюсь Чивону, - повторяет он глупо. Чимин кивает, не поднимая на него от пола взгляд. – И ты уверен? - Мы говорили об этом, - тихо отвечает Чимин. Юнги устало выдыхает. - А ты говорил ему, что я тебе тоже нравлюсь? – уточняет он, а потом прищуривается. – Нравлюсь ведь? - Нравишься, - снова кивает Чимин. – Нет, не говорил. Я не решился. - Блять, - вздыхает Юнги, ероша волосы. – И что ты мне делать предлагаешь? Чимин, ты… Ты мне нравишься, блин, какого черта. Предлагаешь прятаться от Чивона или что? - Я ничего не предлагаю! – отчаянно вскрикивает Чимин и тут же опасливо оглядывается на дверь, прислушиваясь. Через пару секунд оборачивается обратно к Юнги. – Я не знаю, хен. Я не знаю, правда. Прости, но… Наверное, нам нужно время, чтобы подумать. Юнги ошарашенно молчит. Разбивать сердце Чивону – это последнее, чего он хочет. Да и Чимин ему не даст это сделать. Скорее, сам будет страдать, героически, блять, молчать и ждать, очевидно, когда Чивон заведет с Юнги детей. Нет. Стоп. - Ладно, - соглашается Юнги. – Давай возьмем время, чтобы подумать. Когда они возвращаются за стол, до двенадцати остается всего лишь пять минут. У Юнги мокрый свитер, потому что, пока они целовались, вода из переполненной раковины начала литься на тумбу, а затем и на пол, и последние минут десять они провели в тишине, работая тряпками. Мама вопросительно изгибает брови, на что Юнги хмуро бросает «я мыл контейнеры», а потом тянется за соджу. На близнецов он не смотрит. Только где-то в середине ночи чувствует, как Чимин легонько касается ногой его колена, будто в извинение.