Pulvis et umbra sumus

Чуя упрямо жмурился, не желая открывать глаза. Время на наручных часах показывало «5:30», солнце еле-еле выглядывало из-за пухлых облаков. Встречаться с суровой реальностью не хотелось. Вот бы это всё оказалось странным сном. Или галлюцинацией, на крайний случай. Но галлюцинация в ослепительно красивом лице Дазая Осаму никуда не исчезла. Негодяй на полную громкость распевал песни ABBA. – Господи, пошли мне мужчину в эту полночь, того, кто проведет сквозь эту тьму навстречу свету... Чуя мысленно застонал. Несмотря на всё внешнее очарование, до звания хорошего певца Дазаю было очень  далеко. – Господи, пошли мне мужчину в эту полночь... Крошка Чуя, я вижу, что ты не спишь! – Я тебя не крошка, - проворчал Накахара, - ты охренел так громко орать в пять утра? – Кто рано встает, тому Бог подает. Чуя лишь закатил глаза и зевнул. Он поспал от силы несколько часов, но усталости не чувствовал. Происходящий пиздец потрясающе приободряет. При свете дня комната показалась не такой уж и страшной. Засратой и заброшенной, скорее. Чуя походил вдоль стеллажей из любопытства, разглядывая книги. – Эй, зачем ты там ходишь? – в веселом голосе Дазая почудилось что-то странное. Что-то напоминающее легкую панику. Накахара решил не отвлекаться на слова портрета и начал внимательно просматривать книжные полки. В конце концов, всё равно делать нечего, пока не проснулись учителя. Книг не было очень много. Вероятно, книги, имеющие ценность, давно уже растащили по музеям и частным коллекциям. Пробежав глазами по книгам, Чуя обнаружил, что большинство из них было какими-то сборниками сказок и старинных лекарственных рецептов. Из интереса открыв одну такую врачебную энциклопедию, Чуя прочитал: «При болезни нефроза необходимо провести лечение саламандрой. У ящерицы, достигшей возраста двух лет извлекают печень, и обвязывают красной марлей, окрапленной святой водой. Больной съедает печень, проговаривая следующую молитву Всевышнему...» С громким хлопком Чуя закрыл древнюю книгу. Да уж, с такой медициной неудивительна высокая смертность населения в прошлом. – Нашел что-то? - не скрывая сарказм в голосе спросил Дазай. – А ты что-то прячешь? - сразу же среагировал Чуя. Дазай промолчал. Обходя старинные стеллажи, Чуя, вновь чихнув из-за огромного количества пыли, заметил одну книжку, из которой выглядывало что-то, напоминающее тетрадь. Заинтересованно протянув руку, Накахара вытащил ее из сборника стихов. Парень аккуратно провел пальцем по вензелям на кожаной обложке и осторожно открыл тетрадь, стараясь не навредить истонченным под властью времени листам. Тетрадка была исписана вдоль и поперек витиеватым почерком. К концу записи были какими-то неровными, словно из писали впопыхах дрожащей рукой. Неужели это чей-то дневник? Чуя поправил очки и попытался разобрать записи. Множество завихрений и лишних метафор в предложениях не облегчали задачу, да и изложено всё было старо-английским языком. Спустя несколько минут разглядывания закорючек, Чуя прочитал смог прочитать несколько отрывков с первой страницы: «Господин Герберт лишь недавно покинул поместье, но служанки уже не могут удержать язык за зубами. Не дело бастарду дармоедничать, сидя под защитой аббатства...» «...говорят, раскосые глаза символ проявления Дьявола в душе. Нельзя более появляться в деревне: встретят с вилами..» Чуя закрыл тетрадь. Глупым уж он точно не был, и догадался, что к чему. – Эй, Дазай, - парень подошел к портрету, - это твой дневник? – Ты читал? - нахмурился Дазай. Он выглядел расстроенным, но не удивленным. – Первую страницу. – Не интересно, что дальше? - Осаму вскинул брови. – Нет, - твердо ответил Чуя, - Читать чужие мысли некрасиво. Несмотря на любопытство, парень и правда был уверен в своих словах. Если бы какой-то незнакомец начал рыться в его вещах и совать нос в дела давно минувших дней... Чуе бы, мягко говоря, не понравилось. Дазай молча наблюдал за тем, как рыжий аккуратно положил тетрадь на место, внутрь книги, а затем принялся складывать спальник в рюкзак. Чуя его удивил в приятном смысле. «Может, он тот самый, чья искренность сможет освободить меня из оков?» - размышлял Дазай. Мысли об этом грели душу, заставляя лениво расслабиться. Что-что, но даже если Чуя не тот, он всё равно рад их встрече. Забавляющая вспыльчивость и ворчливость такого эмоционального и живого человека заставляли отступать холодное, липкое одиночество и запах смерти, следующий за ним по пятам. – Ну что, Чу-у-у-я, - протянул он, - теперь мы можем поболтать?

***

Чуя чувствовал, как у него отсыхает язык. В прямом смысле. Вот уже, целых два часа, Дазай с любознательностью ребенка выпытывал информацию о устройстве «магического ящика» и пояснения сленговых словечек. Хоть Чуя и не привык к таким долгим разговорам, тем более, на такую тематику, ему нравилось. Нравилось, как Дазай внимательно его слушает, как отпускает комментарии (обычно состоящие из цитат популярных сериалов) и задает вопросы. Никогда еще Чуя не принимал участия в таком долгом разговоре. Он мог бы проболтать и дольше, но он услышал голоса прямо за дверью. – Накахара? Накахара! Звучный голос мистера Доппо сложно было не узнать. Дазай приложил палец к губам, показывая, что Чуе следует помолчать. Рыжий приподнял брови, не понимая, в чем дело, но всё-таки послушался. Дазай шепотом сказал: – В углу стоит столик, на нем тоже есть мой потрет. Возьми его с собой. Я не могу слишком долго времени проводить на чужих картинах. Увидимся позже. Как только последние слова сорвались с его губ, он застыл, словно ледяная статуя. Чуя, уже привыкший к подвижности картины, обомлел. Приказной тон, каким раздал указания Дазай, раздражал: но всё-таки, Чуя повиновался. Он сам до конца не понимал, зачем оглядывается в поисках  столика, зачем осторожно отряхивает от пыли очередное изображение аристократа размером с книгу и прячет в рюкзак. И зачем оглянулся на уже неживой портрет этого странного человека, пока мистер Доппо пытался открыть дверь. – Чуя, - выдохнул Куникида, - как хорошо, что ты в порядке! Не беспокойся, мы уже рассказали родителям Эдди о его поступке. Это уже выходит за все границы!... Под возмущенную речь учителя, Чуя даже не заметил, как они с остальными учениками покинули замок и забрались в экскурсионный автобус обратно. Из-за плохой погоды, из маленькое путешествие решили сократить на день, и сейчас они отправляются по домам, так и не встретившись с параллельным классом. Но это Чую мало заботило: все его мысли занимал кусок холста в его рюкзаке. Наверное, Дазай уже во всю ругается, что его заставили сидеть в темном маленьком пространстве. Чуя усмехнулся, чувствуя удовлетворенность от этого. А нефиг было будить утром. Было бы логично просто оставить этого раздражающего фаната ABBA в замке, а брошюру, с которой всё началось - сжечь. Но что-то внутри не позволяло это сделать. Чуя врать сам себе не привык: отрицать симпатию к мистическому чудаку не имело смысла. Да вот что теперь с этим делать? Тяжело вздохнув, Чуя пристроился к окну. В отражении он увидел сидящего сзади Эдди, который был непривычно бледен. Так и надо этому придурку.  Хотя... он не был обижен на идиота. В конце концов, тогда бы он не смог пообщаться с по-настоящему интересным человеком, который прошел сквозь опыт столетий. Хорошо, что он всё-таки забрал Дазая с собой. Вот бы он был реален... Стойте. Этот засранец так и не сказал, почему он обладает такими силами и почему оказался заперт в портрете! Чуя устало прикрыл глаза. Хорошо его шатен водил за нос, умело меняя тему каждый раз, когда Чуя хотел спросить про это. Ну ничего. Когда наконец парень приедет домой, Дазая ждет увеселительный допрос. И зажженные свечи, как инструмент припугивания. Улыбнувшись своим мыслям, Чуя подумал, что не важно каким образом Дазай оказался внутри картины. Он всё равно его освободит. Всё-таки, он стал его другом.