СКРИПИЧНЫЙ КЛЮЧ

Репетиция прошла словно мимо сознания Луки, он просто автоматически отыгрывал мелодию, не вкладывая в нее ничего. Пальцы машинально не ошибались, бегали по ладам, перебирали струны, но на душе было черным-черно. Удивительно гадко. Джулека несколько раз озабоченно поглядывала на него из-под длинной челки, но послушно разучивала свое соло. Роуз самозабвенно пела и с каждым разом сочетание текста и мелодии ей нравилось все больше. Лука закончил играть, зачехлил гитару и поймал на себе внимательный взгляд синих глаз Маринетт, полных самой искренней тревоги. Она всегда старалась всем помочь, не оставалась безучастной к чужой беде. Истинное качество супергероини. Или просто хорошей девушки. Но вряд ли Маринетт сможет его как-нибудь выручить, даже советом. Поэтому он просто кивнул ей на прощание, послал ничего не значащую механическую улыбку и прошел мимо нее к выходу… Лука пришел домой, аккуратно поставил гитару на место, затем зло сорвал с себя косуху и бросил не глядя куда-то. Яростно взглянув в глаза своему отражению в ванной, музыкант чудом подавил искушение разбить зеркало вдребезги. Ведь это паршивая примета, а удача ему сейчас нужна как никогда! Лука уже понял, почему пошел за Виоль. Его внимание зацепилось за гладиолусы. Настолько сильно, что он даже не сообразил их посчитать. И на уровне подсознания посчитал, что у Виоль есть поклонник. Выходит, он доверял девушке гораздо меньше, чем она ему! Как можно признаться в таком постыдном подозрении?! Как теперь оправдаться перед ней?! Ведь он полез туда, куда заходить не имел права! Лука ничком бросился на кровать и зарылся лицом в подушку, стукнув по ни в чем не повинному пледу кулаком. Потом резко сел и уставился на часы на стене. Сколько там? Шесть? Виоль предлагала ему списаться в восемь, скорее всего, сейчас она на репетиции! И он сможет еще дождаться ее у входа в школу балета и объясниться с ней! Но надо торопиться! Юноша сорвался с места и, набросив куртку и бегом выскочив на палубу, понесся на берег по трапу. Джулека, которую, мирно возвращающуюся домой, он чуть не сбил с ног на причале, прижала к себе гитару и ошарашенно посмотрела вслед брату.

***

Стоя в семь часов перед зданием школы балета, Лука нервничал как никогда. Но вот из двери служебного входа начали показываться стройные молоденькие ученицы. Балетная походка, прямая осанка и изящные тоненькие фигурки выдавали в них профессиональных танцовщиц. В числе последних вышла высокая смуглая красавица. Она оживленно говорила, глядя прямо в лицо своей подруге. Виоль внимательно смотрела на ее губы. Ее серебристые волосы были собраны в тяжелый тугой узел на затылке, а в руках она держала небольшую спортивную сумку. «Смуглянка» подняла взгляд и во все глаза восторженно уставилась на Луку: — О, Боже! — вырвалось у нее, — Кого ждет этот красавчик?! И ведь было от чего. В руках Лука сжимал огромный букет из пятнадцати алых и десяти белых роз, на который потратил изрядную часть своих сбережений. Виоль обернулась и, коротко бросив подруге «я сейчас», решительным шагом подошла к Луке. Взгляд ее был чуть удивленным, грустным, но в голосе возникла наждачная жесткость: — Я тебя не ждала. И завтра не жду больше. Не приходи сюда! — Виоль, прости меня, пожалуйста! — торопливо заговорил Лука, пока она еще смотрела на него, — Я правда виноват перед тобой! Очень виноват! Я не хотел… Но Виоль уже отвернулась и деревянной походкой вернулась к ошеломленной подруге. Та тряхнула ее за плечо: — Эй, ты что?! Совсем с ума сошла?! Такой шикарный букет! А парень?! Он же к тебе пришел, да я бы… — Я иду домой, — сухо оборвала фонтан ее красноречия Виоль, — Не хочешь, можешь остаться, а я не хочу опоздать на трамвай. И направилась прочь. Ее подружка виновато улыбнулась Луке, растерянно пожала плечиками и вприпрыжку устремилась за среброволосой балериной. А Виоль даже ни разу не обернулась. Лука несколько раз глубоко вздохнул, опустил голову и пошел куда-то, ничего не видя перед собой. Потом рассеянно взглянул на букет в своей руке, оглянулся, увидел элегантного вида старушку на лавочке, подошел к пожилой даме и протянул ей цветы: — Это Вам. — Мне?! — мадам ошеломленно захлопала глазами и попыталась что-то сказать, однако Лука уже уносился в сторону пристани почти бегом. После чего заперся в своей каюте и не вышел до утра. Джулека скреблась к нему, пыталась вызвать на разговор, заманить на кухню ужином, но брат не был расположен с кем-то говорить вообще.

***

На следующий день зарядили проливные дожди. Потепление положило конец ясной погоде. Лука, вернувшись из школы, лежал на своем диване и смотрел в потолок. Он хотел встретить Виоль сегодня в пять, снова купить ей какой-нибудь подарок, но… «Можешь рассказать мне все. Или ничего. Как пожелаешь». Это он сказал когда-то Маринетт. Он не лез к ней в душу. На фоне этого то, как он поступил с Виоль, было просто ужасно! Маринетт… Эта его первая влюбленность была настолько эфемерной, платонической, которая, как правило, не претендует на взаимность, все же надеясь на нее. Она похожа на любовь Виоль к Эрику. Но она была счастливой. Они, возможно, даже зашли намного дальше, чем он мог бы зайти, найдя в Маринетт ответ. Да, он без разрешения коснулся самого святого для Виоль… Цветы! Лука горько усмехнулся — что это для нее?! Жалкая попытка откупиться! Но он не может не добиться ее прощения! Он уже писал ей миллион раз, но она не отвечала. Он просто обязан ее увидеть! И он знает, где она живет. Там ее не отвлечет говорливая подруга, а недовольство ее родных он стерпит. Лишь бы она простила, лишь бы вышла к нему… Лука вскочил с отчаянным блеском в глазах, схватил для верности свою деревянную гитару и, накинув на голову капюшон, храбро вышел под дождь. Всю дорогу до дома Виоль он думал о ней, анализировал свою чувства к ней. Маринетт он идеализировал, но боялся к ней даже прикоснуться. Чувство к Виоль было столь же возвышенным, но каким-то более горячим, сильным, причиняющим ему боль, когда он не мог видеть девушки, касаться ее. Сейчас он бы все отдал, чтобы вернуть время назад, чтобы просто дождаться ее телефонных сообщений, новой встречи сегодня… Но это невозможно. Теперь он попытается исправить будущее, если это еще осуществимо. На улице уже стемнело. Дождь в свете фонарей сверкал расплавленным золотом, кипел под водосточными турбами, шипел и плевался сердитыми искрами, как костер. Из двух окон на первом этаже домика Виоль лился мягкий золотой свет. Ливень усилился, изо всех сил лупил по крыше. Услышит ли? Лука без сожалений (а, пропади оно все пропадом!) извлек из чехла взлелеянную им гитару и начавшими замерзать пальцами ударил по струнам. Мелодия, которая полилась из словно содрогнувшегося от внезапного холода инструмента, не соответствовала той плавной и нежной манере, которая была присуща игре Луки. Она вспыхнула стразу же, раскрылась огненным веером, взмыла, как сказочная птица-феникс, ослепительная, сияющая! Это была надежда, но не робкая, едва слышная, а отчаянная, перерастающая почти в непоколебимую веру! Через некоторое время на фоне шторы показался стройный девичий силуэт. Виоль отодвинула занавеску и с ужасом вставилась на Луку, кожаная куртка которого блестела от воды так, как будто была из фольги. С мокрых волос волос юноши по его лицу стекали ручейки, ноги по щиколотки утопали в искрящейся, бегущей по асфальту речке, но он стоял твердо, как вкопанный, а голубые глаза смотрели упрямо, непокорно и… умоляюще. А гитара в его руках пела и почти кричала под разбивающимися об нее тяжелыми каплями. Она взывала к сердцу Виоль. К ее милосердию. Она обращалась к ней, как к богине! Девушка исчезла, но через минуту выбежала на крыльцо и, стоя под навесом, прокричала: — Лука, что ты делаешь?! Ты с ума сошел! Уходи, на улице ливень! — Не уйду! — хрипло к ужасу Виоль отозвался юноша, продолжая играть. Признаться, пальцы у него уже одеревенели, горло саднило, а тело колотило, как в лихорадке. Но он был готов схватить даже менингит. В нем горело только одно желание, и его решимость была несокрушимой. Уже одно это внушало уважение и выжигало в Виоль остатки уязвленной гордости. — Лука, прекрати немедленно! Ты простудишься и попадешь в больницу! У тебя будет воспаление легких! — прокричала девушка, не отрывая от него взгляда и ощупью ища висящий на веранде голубой зонтик-трость. — Я не уйду, пока ты меня на простишь! — Лука в подтверждение своих слов, опустился, не заботясь о и так мокрых джинсах на колени. Прямо в лужу. И играть не переставал, хотя уже и гитара в своем звучании переняла дрожь его пальцев. — Не смей давить на жалость!!! — в голосе Виоль чудесным образом переплелись сострадание и неприкрытое возмущение. Лука медленно покачала головой: — Я не давлю на жалость. Я принимаю заслуженную кару. И приношу покаяние той, против кого совершил святотатство. Своему ангелу. Виоль схватилась за голову и застонала: — Ты совсем рехнулся?! — Отчасти, — спокойно кивнул Лука, стуча зубами. Девушка распахнула найденный наконец зонтик и в тапочках бросилась по дорожке к калитке. Распахнув ее, она подняла над Лукой свое укрытие, словно клочок чистого неба и горько сказала: — Ну что с тобой делать! Вставай и живо в дом, а то правда сляжешь! Лука вскочил, посмотрел в фиалковые глаза Виоль и заключил ее в объятия, не выпуская из руки гитару. Не обращая внимания на то, что он весь мокрый, Виоль незаметно улыбнулась и охнула: — Да ты ледяной! Ну все, все успокойся! Идем быстрее! Она потянула за руку музыканта, движения которого сковывала пропитанная водой ткань, к крыльцу и практически втолкнула в переднюю.

***

Лука сидел на стуле в маленькой уютной кухне Виоль и пил обжигающий чай с медом, в который девушка для верности плеснула еще и крепкого травяного бальзама. На нем был теплый махровый халат, поверх которого Виоль натянула свитер своего отца, а так же заставила Луку на ноги надеть толстые носки из ангорской шерсти. К счастью, родители Виоль ушли к родственникам в гости и, вероятно, собирались там засидеться заполночь — мама и ее сестра давно не виделись. Девушка. причитая, вытирала голову Луки полотенцем, а он… Он просто блаженствовал! На него свалилось самое огромное счастье — он прощен, обласкан и точно узнал, что Виоль на него не наплевать. Девушка наклонила голову и заглянула в лицо Луке фиалковыми глазами, расширенными в легком шоке: — Ты вообще меня слушаешь?! Кто же себя так ведет?! Не вздумай заболеть, я тебя тогда вообще никогда и ни за что не прощу!!! Лука поймал ее руку за запястье и заставил полностью развернуться к себе: — Я тебя обожаю! Виоль растерянно захлопала ресницами цвета инея и приоткрыла рот, но Лука остановил ее жестом. — Не говори ничего, — и, сияя, от всего сердца сказал, — Я тебя люблю. Затем встал, обнял ошеломленную девушку и бережно мягко поцеловал ее к губы. Виоль на этот раз ответила охотнее, хотя и не сразу и поцелуй стал более глубоким, чувственным. Лука на миг прервался и прошептал: — А ты… Виоль не ответила, только снова прижалась к его губам, торопливо, точно хотела надышаться. Затем резко отстранилась и выдохнула: — Лука. Ты мне нужен. Я по тебе очень скучала. Но эти слова для меня очень много значат. Верю, что и для тебя, поэтому ты меня поймешь. Я скажу их тебе, скорее всего, скажу, но тогда, когда я буду сама к этому готова. Лука кивнул и улыбнулся ей. Без горечи, потому что Виоль не сказала ему категорическое нет, а облекла свое полупризнание в такую форму, что петь хотелось! — Хорошо, я не тороплю. Я буду ждать столько, сколько ты захочешь. И больше никогда не позволю себе то, что тогда случилось. — Ни слова больше, — Виоль прижала тонкие пальчики к его губам и усмехнулась, — Ты лучше чай пей, пока льдом не покрылся! Какой там чай! Разве он может согреть сильнее, чем ее забота и поцелуи?!