Уроки физики

      Пусть будет завтра и мрак и холод,

Сегодня сердце отдам лучу.

Я буду счастлив! Я буду молод!

Я буду дерзок! Я так хочу!

© Константин Бальмонт, «Хочу»

Константин

      Проснулся утром я с паршивым настроением. Сильно разболелась голова. Как встал с места, сразу же потемнело в глазах, а ещё было очень жарко. Выпил таблетки в надежде избавиться от головной боли. Немного полегчало, но боль давала о себе знать.       Как я сегодня смог отработать, не упав в обморок — это большая загадка. Сегодня у меня было несколько седьмых классов, которые были ну очень шумными ребятами. Еле-еле продержался с ними.       Ни минуты тишины и покоя не было на протяжении почти всего дня. Но после четвёртого урока, который я провёл у своего класса, наконец выдалась свободная минута. В это время я обычно шёл в столовую, но сегодня аппетита совсем не было, так что я решил остаться у себя в кабинете.       Распахнул окна. Расстегнул пару пуговиц. Снял очки. Снова выпил обезболивающее. Стало чуть легче.       Но это только пока. В кабинет незаметно вошла она.       — Прошу прощения, я забыла свою кофту…       Стараясь не смотреть на ученицу, я кивнул ей, уткнувшись в компьютер. Снова ноющая боль в висках. Дыхание участилось. Опять в голову лезли воспоминания о сне, которые не хотели покидать меня. Чёрт…       Я поднял взгляд. Встал. Виктория неожиданно оказалась рядом со мной и обеспокоенно на меня смотрела. Она, на удивление, сразу заметила моё состояние.       — Вам плохо?       «Я в порядке», — хотел сразу же сказать я, но даже на ложь не было сил. Так что я промолчал, опустив взгляд и глубоко вздохнув.       Виктория подняла свою руку, потом вдруг неуверенно остановилась на полпути. Втянув в лёгкие воздух, она продолжила то, что начала: потянулась к моему лбу. Какой же была холодной её кожа по сравнению с моей! Мне хотелось убрать её руку, оттащить, оттолкнуть от себя. Но… не мог. Виктория была причиной и одновременно решением моей лихорадки…       Рука опустилась ниже, по щеке, а пальцы едва коснулись моего уха, и меня будто ударило током, кожа покрылась мурашками. Виктория ни о чем не подозревала, а внутри меня всё горело. Мне ведь нравится всё это, я чуть ли не наслаждался её прикосновениями, но… Я должен остановиться. Неправильно всё это.       Как мне вообще мог присниться такой сон? И ладно приснился, но теперь меня не покидают мысли о нём. Я чувствовал себя ужасно из-за того, что так думал о своей ученице.       — Почему вы, мужчины, вообще не заботитесь о своём здоровье? — отчаянно произнесла Вика, — Какой же вы горячий.       Не в такой обстановке мне хотелось слышать эти слова, ой не в такой…       Почему-то именно сегодня она решила надеть блузку, на которой не было пару верхних пуговиц, и моему взору открылась её шея. Фантазия начала работать не в ту сторону. Уже не в первый раз я замечаю, как иногда любуюсь ею.       В первый раз это произошло, когда Виктория недавно была у меня дома. В тот день мне совсем не хотелось никого видеть, но её я почему-то впустил. И очень зря. Моё любопытство до добра не доводит. Слишком уж я был обеспокоен ею.       И какого-то черта меня потянуло к ней: я приблизился к Душкиной, оказавшись в пару сантиметрах от её лица, настолько сильно меня влекло к ней. А взгляд мой тем временем гулял по её лицу, шее, плечам… И настолько она была красивой, хотя усталость и печаль в лазурных глазах выдавали её настоящее состояние.       — Как можно быстрее постарайтесь уйти домой. И не приходите завтра, — настойчиво попросила Вика, возвращая меня на землю. Наконец, она убрала свою руку. От сердца будто отлегло.       — Выгоняете меня? Так не хотите видеть? — слабо усмехнулся я.       — Не смешно. Не очень-то и хочется, чтобы вы умерли.       Сама же меня в могилу сводишь, черт возьми…       

* * *

      После нагруженного и тяжёлого рабочего дня я заехал к родителям, а точнее к маме. Папы не было: он был в поликлинике. Вот и хорошо, что его нет. Меньше всего на свете мне сейчас хотелось бы его видеть. Он бы наверняка начал лезть в душу, душить своими расспросами или ворчать.       Я привез маме посылку, которую она заказывала. Ей очень нравилось бисероплетение, поэтому она заказала партию бисера.       Мама сразу же заметила моё состояние. Она сделала мне жасминовый чай. Мы сидели на кухне, и мама начала разговор:       — Что с тобой, Костя? Ты так опечалено выглядишь. На тебе и лица нет. Заболел?       — Пустяки. Голова всего лишь болела целый день, вот и всё.       — Просто так она у тебя не болит. Я же хорошо тебя знаю. Либо ты простудился, либо что-то тебя сильно беспокоит.       Тяжело вздохнул.       — Я не простудился.       — Значит, второе. Я вижу и чувствую, что ты мучаешься от чего-то. Тебя терзают переживания, мысли и злость к себе. Поэтому у тебя не проходит головная боль       Мама как всегда приплетала свою любимую психосоматику… Для неё почти все проблемы и болезни идут из головы. Однако сейчас её предположение мне казалось наиболее подходящим.       — Что тебя беспокоит? Расскажи мне. Я никогда не буду злиться на тебя.       Я всей силой втянул в лёгкие воздух, собираясь с мыслями.       — Я… начинаю влюбляться в одну девушку. Но это неправильно с моей стороны. Я не должен ни в коем случае думать о ней в таком ключе, ведь она… моя ученица. Конечно же она совершеннолетняя, и эта девушка учится в классе, над которым я брал руководство.       — Любовь — это прекрасное чувство. Мы ведь не выбираем, в кого влюбляться.       — Как же всё просто для тебя… — грустно улыбнулся я.       — А она?       — М?       — Она в тебя влюблена? — хотелось бы верить, что да.       — Какую это играет роль?       — Если всё взаимно, то я только рада за тебя, Костя. Любовь — это ещё и удача.       — Удача… Чему здесь радоваться? Будем мучиться ещё…       — А зачем? Что мешает вам быть вместе? Зачем усложнять жизнь?       Я встал с места. Почему она ничего не понимает?       — Если я начну с ней встречаться, я нарушу этику. Учителям нельзя иметь какие-либо романтические отношения с учениками! Это… это аморально, я ведь так пользуюсь своим положением во вред… Я просто ужасен.       — Костя, сядь.       Я тяжело вздохнул. Сел. Нервно отпил из своего стакана. Чай начал остывать.       — Ты ведь мой сын. Я знаю, что ты никогда бы не захотел осознанно причинить кому-то вред. Ты ещё так молод, она тоже молодая. Прими свои чувства. И позволь себе и ей быть счастливыми. Если все будет взаимно, если никому не будет плохо, если всё по обоюдному, можно ли тогда считать это аморальным? Подумай над этим хорошенько.       И тут я резко вспомнил своего отца. Он просто ненавидит Викторию. Конечно, меня не очень-то сильно и волновало его мнение по поводу моей личной жизни. Но если он узнает обо мне и Виктории, он отравит ей жизнь. А мне разве нужно такое?       

* * *

      Я решил взять мини-больничный, буквально на один день. К счастью, головная боль отступала, и я в целом хорошо себя чувствовал на следующий день, когда перестал терзать себя и принял свои чувства. Ничего страшного пока не произошло, ведь верно? Люди ведь действительно не выбирают, что чувствовать.       Если бы Виктория не была бы моей ученицей, всё было бы намного легче. Но если я не был бы её учителем, мы бы никогда и не встретились, хотя кто знает… Если бы не в начале осени, то позже: например, она так или иначе познакомилась бы с Денисом и пришла ко мне домой. Я бы впервые увидел её. Интересно, что бы я тогда к ней чувствовал? Наверное, я бы думал о ней так: «Какая интересная девушка. Задорная, весёлая, уверенная. Хм, может, стоит её куда-то пригласить? Что меня останавливает?»       Тогда бы я не переживал насчет того дня, когда мы остались наедине в кабинете музыке и не терзал бы себя мыслями о том, что я сделал что-то неправильное.       Но об этом не стоит думать. Важно то, что происходит сейчас. И что я испытываю в данный момент к ней.       Симпатия. Влюбленность. Да, Виктория действительно мне нравилась. И не как ученица. Всё же, глубоко в душе я понимал это, но не мог принять, пытался убедить себя в том, что это не так. Но разве можно убежать от своих чувств?       

* * *

      Выполнив все необходимые дела, я наконец нашел свободное время. Стал думать: чем бы заняться?       Я решил зайти в спальню, где временно жил Денис, чтобы проверить, убрался ли он хоть за собой. Однако он меня сильно удивил: в комнате вполне себе было опрятно, даже пыль он протер! Взрослеет парень…       Однако все это портила какая-то бумажка, лежащая под кроватью. Я наклонился, поднял её. Какой-то чек. Я пробежался по нему: он был на купленные струны.       И меня вдруг озарило.       Покупка была сделана в тот день, когда Виктория в первый раз была у меня в гостях. Это уж точно не принадлежало Денису: во-первых, чеки он никогда не хранил (а потом жалуется, что не может вернуть или поменять бракованную вещь), во-вторых, в отличие от меня, на гитаре он не играет. Вряд ли он хотел так пошутить надо мной, подложив струны с запиской в пакет с подарками от учеников. Денис сразу же раскрывается, как только я наступаю на его «ловушки».       Я победоносно улыбнулся. Вот ты и попалась, Виктория.       

* * *

Виктория

      Костя послушался моего совета и не пришёл на следующий день. Без него в классе было как-то грустно. Но это и к лучшему: здоровье должно быть на первом месте.       На одной из перемен заметила опустошенного Кирилла. Я не могла оставить это просто так. Пускай мы с ним расстались, когда-то мы были друзьями, поэтому мне он не безразличен.       — Я подсяду? — осторожно спросила я. Кирилл поднял взгляд, посмотрел на меня и слабо кивнул, — Как ты?       — Плохо, Вика.       — Я… действительно не хотела, чтобы…       — Ах, нет. Дело не в тебе. Конечно, мне было очень грустно, что мы расстались… Но я прихожу по-тихоньку в себя, — я облегчённо выдохнула.       — Но что тогда случилось?       — Батя случился. Пришёл, так сказать, проветрился. Мучает мою маму с деньгами.       — Что? Но зачем?       — Он ведь алкоголик еще со стажем. Выгнали, говорит, с работы, вот и просит денег, говоря, что ему нужнее, чем матери-одиночке.       — Ужас просто… Как ему не стыдно мучить женщину?       — Он даже у меня требует денег, у своего собственного сына. Я ему и копейки не собираюсь давать. Видела хоть, сколько сейчас краски стоят? Мне деньги нужнее, — пытаясь развеять обстановку, пошутил Кирилл, и я рассмеялась.       — Отец года просто. Даже его сын зарабатывает, — Кирилл мне рассказывал, что зарабатывает на том, что рисует на заказ, — Он алименты хоть платил?       — Ага. На эти пятьсот рублей мы просто шиковали полгода.       — Как же я вам завидую, — ухмыльнулась я, — Что собираетесь с ним делать?       — Пытаюсь уговоривать маму не давать ему денег. Она у меня мягкосердечная, да и боится она моего отца.       — Оу… Мда уж… Как жаль.       — А твой родной отец? Ты видела его когда-нибудь?       — В отличие от твоего, он как будто никогда не интересовался моей жизнью, — тяжело вздохнув, ответила я, — Я ничего о нем не знаю, мама не рассказывала больно много. Кто он, как он, с кем он — не имею ни малейшего понятия. Сначала я хотела найти его, но потом смирилась. Если он не интересуется моей жизнью, какого черта я должна его искать? Да и вообще, у меня есть дядя Вячеслав, мой отчим. Он появился в моей семье в самый нужный момент и смог сделать меня и мою маму счастливыми.       — Вот и правильно. Ладно, что мы всё о грустном…       Молчание.       — Если это возможно, можем ли мы остаться друзьями? — с надеждой спросила я, — Просто в последнее время ты стал мне дорог. Разумеется, если тебе не будет тяжело и всё такое…       — Мне очень приятно это слышать. Думаю, что сможем, но мне нужно немного времени, чтобы окончательно остыть.       — Хорошо, — с понимаем отнеслась я.       

* * *

      На следующий день наконец пришёл Константин, причем в приподнятом настроении, заражая этим всех вокруг. На уроке мы вообще в основном смеялись. Такое ощущение, будто позавчерашний Костя и сегодняшний — абсолютно разные люди. Не знаю, что у него там такое произошло, но я рада за него. Так сердце болело видеть его в тяжелом состоянии.       После физики я подошла к нему и задала вопрос, связанный с темой сегодняшнего урока. Но это было лишь поводом для того, чтобы начать разговор:       — Вы очень быстро выздоровели. Вас не узнать, — произнесла я, прижавшись сзади к ближайшей парте. Учитель тем временем стоял напротив меня.       — Надеялись на то, что неделю не будет уроков физики? — ухмыльнулся он. Такой вопрос я от него не ожидала. Ученики тем временем окончательно вышли из кабинета, и мы остались одни.       — Не смешно. За один день оправились. Вы точно выздоровели?       В этот момент Костя как-то по-особенному улыбнулся мне — так на меня он ещё никогда не смотрел. Сделал шаг ко мне, значительно уменьшив расстояние.       — Можете сами убедиться в этом, — взяв мою руку в свою, он приложил её ко лбу. Моё сердце забилось чаще.       Голова была тёплой, но не горячей, как тогда. Ну и нужно было мне в тот день так сильно переживать за него, чтобы ещё и трогать его лицо… Он кто тебе, Вик?       — Действительно… — стараясь не выдавать свое волнение перед ним, согласилась я.       Константин отпустил мою руку, и я убрала её со лба. Но он не торопился отходить от меня: уперевшись руками об парту сзади меня, ещё сильнее сократил дистанцию. Я словила чувство дежавю: так ведь было, когда я находилась в последний раз у него в гостях. Но в отличие от того случая, в этот раз учитель смотрел на меня с каким-то любопытством.       Совсем на него не похоже… А может, таков он есть на самом деле: игривый, пытливый, задорный? Чего он сейчас добивается? Это он так испытывает меня? Пытается смутить? Или…       Так, Душкина, соберись. Не надо себе лишнего напридумывать. Вдруг это окажется каким-то недоразумением?       — Интересно теперь узнать: что так хорошо на вас подействовало? — озадаченно бросила я, то поднимая на него, то опуская взгляд.       — Слышали про гомеопатию? Это такой способ лечения болезни, когда ты принимаешь в малых дозах лекарство, которое обычно вызывает в больших количествах у человека признаки этой болезни.       — Это самый ужасный и недейственный способ, — закатив глаза, осуждающе произнесла я, — Некоторым людям становится ещё тяжелее после гомеопатии. Боюсь, как бы вам хуже не стало. Я, конечно, не медик и не собираюсь им быть, но вам бы стоило ко мне прислушаться.       Тут Константин сменил веселое выражение лица на уже более серьёзное.       — Нет, я действительно поправился. Наверное, это именно то, что мне было нужно, — и тут физик снова переменился в лице: опять хитро улыбнулся. Он так играется что ли со мной? — Так переживаете за меня?       — Не очень-то и хочется пропускать уроки физики. Если не придешь хоть на одно занятие, на следующих уже перестанешь что-либо понимать, — отмахнулась я, смущённо отведя взгляд.       Господи, сама же хотела в тот раз, чтобы он не отстранялся от тебя, а сейчас что? Не могу выдержать эту пытку: так прожигающе он смотрит на меня. Ещё чуть-чуть и уже не выдержу…       Костя рассмеялся.       — Кхм… Скоро прозвенит звонок, надо бы идти.       — Конечно, — наконец, преподаватель отошёл от меня, и я смогла вдохнуть полной грудью. Взяв сумку, попрощалась с ним и поспешила на урок.       Эх, а ведь влюбившись в него, я совсем упустила одну немаловажную деталь, которая должна меня смущать даже больше, чем то, что он мой преподаватель: в первую очередь, Костя — сын Олега Николаевича. Этот противный старикашка воспитывал его. По идее, он должно быть копией такого авторитарного отца. Но на деле все не так, к счастью. Олег Николаевич и Константин — это как небо и земля.       Денис вообще не от мира всего. Приёмный что ли… А Диана показалась мне очаровашкой. Что не так с этой семейкой? Почему все такие нормальные? Или я просто чего-то не хочу замечать, особенно в Косте, из-за того, что влюблена?       Ну как он может быть сыном такого отвратительного человека? Разве сын Олега Николаевича станет заботливо готовить пироги? Утешать, обнимать? В конце концов, разве сын Олега Николаевича даст исправить двойку по контрольной? Ну и попалась ты, конечно, Вик, влюбиться в сына самого ненавистного тобою человека.       

* * *

      На протяжении недели я часто видела Константина и Дмитрия Васильевича вместе. В целом, сначала меня это не сильно волновало, однако случай в столовой решил всё. Оба сидели вместе, попивая чай, как вдруг взгляд математика остановился на мне. Физик последовал его примеру и тоже посмотрел на меня. Мне стало как-то очень странно на душе, и я отвернулась.       Всем нутром я чувствовала, что их разговор как-то касался меня, что очень беспокоило. И как-то мне довелось подслушать их.       Это было в пятницу, последним уроком как раз была физика. Как прозвенел звонок, в кабинет зашёл Дмитрий Васильевич. И пока все одноклассники уже начали выходить, я тем временем специально долго собиралась, пока почти не осталась одна среди учеников. Учителя тем временем зашли в лабораторную. Оставив сумку на парте, я аккуратно и бесшумно подкралась к полуоткрытой двери и стала слушать разговор учителей:       — Дмитрий, я ведь уже говорил вам…       — Ничего не могу с собой поделать… — отчаянно произнес он, — Жалею теперь, что вообще пришёл сюда… Мне стало только хуже. Как будто бы стал ближе и одновременно ещё дальше от неё… Расскажите мне что-нибудь про Вику…       Чего? Почему он так прицепился ко мне? Почему так интересуется?       — Ничем не могу помочь. Вы пришли слишком поздно.       — Я ведь не специально так, вы же знаете…       — Выходите, Дмитрий.       И тут Константин ка-а-ак открыл дверь, сшибая меня с ног, и я больно упала задом на пол.       — Виктория! — обеспокоенно посмотрел на меня Костя. Он протянул мне руку, но я не спешила её брать.       Еле-еле встав, охая от боли, стала встряхивать пыль с юбки, с недоверием смотря на преподавателей:       — Почему вы обсуждаете меня? — разозлено спросила я, — Дмитрий Васильевич, вот вы меня уже конкретно раздражаете. Сначала завышаете мне оценки, потом расспрашиваете обо мне у моего классного руководителя. Вы сговорились что ли все?!       Лебедев с печалью смотрел на меня, а математик с растерянностью. Глубоко вздохнув, учитель математики произнёс следующее мёртвым голосом:       — Вика, я твой родной папа.       

* * *

Константин

      Душкина задрожала всем телом. Её губы подрагивали, а ноги тряслись. От этой новости она качнулась, облокотившись об парту. Я в абсолютной панике шагнул к ней, собираясь помочь, но она отрицательно покачала головой, очень странно на меня смотря.       — Вика, я твой отец! Я так долго хотел увидеть тебя, так сильно скучал! Чего только мне стоил этот момент! — с искренней радостью и со слезами на глазах сказал Дмитрий. А во мне разродилась злость. Он ведь обещал, что не будет к ней навязываться, но нарушил своё слово!       А всё начиналось вполне безобидно. Я решил зайти к нему на следующий день после того, как Душкина попросила меня с ним поговорить.       — Коллега, здравствуйте. У меня к вам есть серьёзный разговор. Это по поводу Виктории Душкиной. Вы абсолютно несправедливо ей завышаете оценки, выделяя больше всех в классе. Как это понимать?       — Здравствуйте, Константин Олегович, — встав с места, поприветствовал меня Невельский. Движения его выдавали некое волнение, — Завышаю оценки? Но Душкина очень способная ученица.       — Не сомневаюсь в этом, но она волнуется. Думаю, что её беспокойства не беспочвенны. Объяснитесь же.       Он тяжело вздохнул.       — Вика — моя дочь.       — Так, подождите. Я как учитель могу вас понять: все мы иногда привязываемся к ученикам, но это не повод выделять их и…       — Она действительно моя родная дочь, — отрезал математик.       Я ничего не понимал. Сначала думал, что он сошёл с ума. Но слова коллеги были очень уверенными и убедительными.       — Вика не знает об этом. Я пришёл в эту школу, чтобы быть к ней ближе. Я… долгое время не видел её.       — То есть, вы несколько лет плевать хотели на свою дочь, а потом вдруг совесть заиграла, и вы решили наверстать упущенное?! — начал злиться я.       — Вы неправильно всё поняли, Константин… — отчаянно сказал Дмитрий, — Я делал всё, лишь бы встретится с ней, хоть бы увидеть Вику, но её мать… Она запрещала мне с ней видеться.       — Почему?       — Потому что я сделал ей больно. Молодым был тогда, глупым мальчишкой, не умеющий отвечать за свои поступки. Изменил ей, в общем, с другой. У нас до этого были разногласия в отношениях: Марина, жена моя бывшая, была образованной женщиной, стремилась к самосовершенствованию, а я тем временем не мог нагуляться… Она не поддерживала меня, а я — её. Вот и злиться она, не хочет, чтобы я виделся с Викой. Вы не думайте так плохо про меня, я делал всё, что мог… Конечно, я терял надежду на воссоединение с дочерью, но потом… Узнал про то, где она учится, — с радостью произнес последнее он.       — А вы не считаете, что это уже какое-то преследование? Вы не думали о том, хочет ли Виктория воссоединиться с вами? — с презрением спросил я.       — Разумеется, я не стану лезть к ней. Я просто хочу видеть её, знать, что происходит в её жизни, может быть, помогать с чем-нибудь…       — И всё же, это жутко. Вы узнали, где она учится, специально устроились сюда, чтобы видеть её…       — Скажите, Константин: у вас есть дети?       — Нет. Но у меня есть племянница.       — Вот. Вы молоды и можете меня пока понять, но, возможно, в будущем поймёте. Родители готовы хоть горы свернуть ради своих детей.       — Только вот странно, что их вы решили свернуть именно сейчас, спустя почти восемнадцать лет или сколько вы там её не видели…       Дмитрий Васильевич тяжело вздохнул.       — Я и до этого сворачивал горы. Вика не помнит этого, возможно, но я старался быть с ней во младенчестве. Марина разрешала сначала с ней видеться, но по мере взросления дочери, она всё реже и реже разрешала видеть её. Так что, грубо говоря, где-то четырнадцать-пятнадцать лет я почти не встречался с Викой, — опустошенно объяснил Невельский.       

* * *

      Во мне бушевало море эмоций: и ярость из-за того, что Дмитрий не выполнил своё обещание, и боль за Викторию. Такой уязвленной и беззащитной она была… Стояла одна, подальше от нас, как загнанный и брошенный котёнок, не зная, что и делать… Так хотелось прижать её к себе, не отпускать, огородить от всего плохого…       — Хватит! — заорала она, — Не смей себя называть моим отцом! Ты — никто для меня! Ненавижу тебя!       Схватив сумку, Виктория выскочила из кабинета. Я, не раздумывая, побежал за ней.       — Виктория! Прошу, стойте!       Не оборачиваясь, она остановилась. Я слышал её тяжелые и невыносимые всхлипы, рыдания. Никогда еще не видел её в таком тяжёлом состоянии. Для Виктории мир как будто бы перевернулся с головы до ног. То, что Дмитрий, учитель математик, её отец, было тяжёлой правдой для неё.       — Виктория… Что я могу сделать для вас? Мне тяжело и больно видеть вас такой… Хочу вас поддержать, — не скрывая свои чувства и эмоции, произнес искренне с грустью и печалью я.       Она глубоко вздохнула, пытаясь совладать с эмоциями. Не хочет выглядеть слабой передо мной… Наконец, ученица медленно развернулась. Запрокинув голову, посмотрела на меня своими красными глазами. Я держался с волнением и в то же время с надеждой, ожидая, что она поделится со мной своими переживаниями, что я смогу её поддержать.       Мне хотелось стать для Виктории человеком, с которым она могла быть естественной и открытой. Быть самой собой. Я хотел стать для неё чем-то важным.       Не сумев вынести её состояния, шагнул к ней, сделав так, как она любит: заключил в свои объятия, обняв за плечи, вместо того, чтобы что-то говорить, ведь для нее объятия действуют лучше любых слов. Я чувствовал всем телом её сильное сердцебиение, дрожь. Часть рубашки на плече, в которое уткнулось её лицо, стало мокрым от слез.       Виктория стояла смирно, не отвечая на мои объятия. Но долго так мы не стояли: она неожиданно и грубо оттолкнула меня от себя. Долго держаться без слёз у неё не получилось: заплакала.       — Вы всё это время знали, что он мой отец…       — Да… — честно ответил я.       — Я боюсь уже делиться своими переживаниями с вами… В который раз мои чувства играют против же меня… Я один раз наступила на грабли, когда поделилась своими переживаниями о Кате и Никите. Но несмотря на это, поделилась снова своим беспокойством насчет Дмитрия Васильевича… Вы знали, насколько сильно я опасалась его, но не рассказали правду о том, что… О том, кем он является для меня. Вы знали! — вскрикнула она.       Мне хотелось объясниться перед ней, сказать, почему я скрыл правду, но сейчас я посчитал правильным промолчать. Я и так обнял её тогда, когда она этого не хотела. И поплатился за это. Лучше сейчас я ей не сделаю.       — Выходит, мои чувства ничего не значат для вас?! Я ничего не значу?!       Вика… Виктория… Если бы ты знала, какое место ты занимаешь в моём сердце…       — Наверное, вы хотели снова, чтобы я поделилась своими переживаниями, а потом бы рассказали о них этому… этому недопапашке?!       — Нет… — сразу же произнёс я, собираясь возразить, но Душкина перебила меня.       — На этот раз я не стану наивно доверяться вам!       Ученица рыдала. Вытирая слезы, она заговорила уже тихим голосом:       — Я думала, что вы… что вы не такой, как Олег Николаевич. Думала, что чувства других людей вам небезразличны, что вы не жестоки и не чёрствы сердцем, — с каждым её словом мне становилось всё больнее и больнее, — Я даже… — прикусив губу, Виктория сдержалась. Затем продолжила, — Как же это было глупо и наивно… Яблоко от яблони недалеко падало. Вот и вы недалеко ушли от своего отца, — по мне вдруг будто прошлись ножом.       Снова не выдерживая, она тут же повернулась ко мне спиной, собираясь уйти. Я предпринял ещё одну попытку, совершенно не думая: не мог совладать со своими чувствами к ней и взял за руку, переплел наши пальцы: попытался так остановить. И сразу пожалел об этом, понимая, что опять совершаю оплошность, навязывая себя ей.       Виктория тут же остановилась. Она развернулась ко мне снова, посмотрев своими влажными глазами: её зрачки, так сильно контрастирующие с голубым цветом очей, расширились. Девушка перевела взгляд с меня на наши руки. Я нервно прикусил губу.       Неуверенно и нерешительно Виктория всё же ушла от меня, вырывая свою руку из моей. На этот раз я не стал её останавливать. Ты и так уже много, чего наделал, Костя…       От отчаяния и злости я ударил ладонью, в которой только что находилась рука Виктории, по холодной стене. Боль отозвалась не только в руке, но и в моём сердце.       

Это плачет лебедь умирающий, Он с своим прошедшим говорит, А на небе вечер догорающий И горит и не горит. Отчего так грустны эти жалобы? Отчего так бьется эта грудь? В этот миг душа его желала бы Невозвратное вернуть. Все, чем жил с тревогой, с наслаждением, Все, на что надеялась любовь, Проскользнуло быстрым сновидением, Никогда не вспыхнет вновь.

© Константин Бальмонт, «Лебедь»