Моряк

Я не помню, как засыпаю. Но между черно-белыми декорациями павильонного Рима из старого голливудского фильма и подушкой, по привычке начинаю с ним очередной, ни к чему не ведущий диалог. Что пытаюсь объяснить? В чем покаяться? Какие новые многоэтажные домики из карт построить? Все бессмысленно. От моих диалогов с призраками из прошлого не поменяется ровным счетом ничего. Ильмер будет сидеть на жестком стуле в сумеречном коридоре больницы до самого утра. Валера - потрахивать тонконогих студентиков, по вечерам садящихся в его машину и по паспорту годящихся ему в сыновья. Кира — искать справедливость, как черную кошку в комнате, где давно погас свет. Да и не было там никогда никакого электричества. Но я должен поговорить с пустотой, рассказать ей — почему: «Нет никакого счастья вместе, ты ведь знаешь. Хорошо понимаешь, что его просто не может быть. Даже если представить нереальное, вообразить себе, что найдется безболезненный способ «жить вдвоем», «в печали и радости, в болезни и здравии»…, не помню, как там дальше, - какими мы будет через полгода, через год? Люди меняются. Они пересматривают свои взгляды. Люди остается вместе только от безысходности, только от того, что им некуда больше бежать. Посмотри на эти «счастливые семьи». Да девяносто девять процентов только терпят друг друга, из-за каких-то привитых культурой представлений, что именно так — правильно, что именно так — нормально. Предел. Потолок того, о чем вообще можно мечтать. Ломиком вбитый в голову катехизис о том, как н у ж н о жить. Кому нужно? Ты должен держать кого-то рядом, чтобы не сойти с ума от одиночества, чтобы в финале было кому тебя хоронить. Но почему это не бред? Почему это не результат банального страха? Все испытывают страх. Другое дело, как они с ним поступают». В моем полусне он, само олицетворение пустоты и неверности, по-прежнему курит на переднем сиденье, сбивает пепел за опущенное стекло бокового окна. Там, у тонких черных пик влажно блестящей в апрельском тумане ограды. Над нашими головами плывет подсвеченный софитами рекламный щит, и желтый блеск от фонарей словно стекает по наклеенной на рейки бумаге. В салоне все еще пахнет сладким дымом, мокрой кожей курток и сандалом. Его профиль в полумраке — изображение императора с аверса серебряной римской монеты. Император улыбается. Именно так, как мне больше всего нравится, смотрит на окутавший дорогу в прошлое весенний туман. «Ты трахаешь себе мозги, Иль. И мне заодно. В очередной раз. Живи ты сейчас. Не завтра. Потому, что нет никакого завтра. Ни у него, ни у тебя. Да пойми ты, наконец: всё, что с тобой происходило, происходит и произойдет, - это одно бесконечное «сейчас». Я тоже смотрю на туман, на темный, зернистый асфальт дороги, блики света на капоте от софитов рекламного щита. Мне хочется прислониться горящим лбом к холодной коже куртки на его плече, а после просто подышать густым и словно ледяным ароматом сандала в ямке между его ключиц. Мне нужно точно знать: всё происходящее — только сон, что через несколько часов ночной рейс AirBaltic не превратит мое бесконечное «сейчас» в закончившееся прошлое — десяток нерезких снимков в памяти телефона, вечное «офлайн» в профилях «Фейсбука», одно огромное «никогда». Мне страшно хочется, чтобы ничего не случилось: ни того лета, прожитого вместе, ни той осени, среди неголливудских павильонов которой рассыпались все домики, любовно выстроенные мной из карт. Но я тоже смотрю на ленту дороги, рекламный щит, апрельский туман. Я не спрашиваю единственное важное, то, что действительно стоило бы спросить: «Почему ты сам отказался жить этим «сейчас»?». Почему ты… Сорок пять минут в метро или не менее двух часов по загруженной дальше некуда Ленинградке — вопрос только в том, во сколько ты сможешь себя поднять. Вопрос для клинической совы. Я — клиническая сова. Каждое утро — мертвая зона, выпавшее из реальности время, абсолютно слепое пятно. Полчаса под бьющими струями едва теплого душа, полчаса на кофе и сигареты, - всё в режиме зомби. На кухне я читаю короткие новости в ленте и не понимаю, о чем они. За окном — светлеющая сиреневая мгла, черная паутина вишневых, перепутанных веток - «домик птичий, силок паучий». В приоткрытую раму затягивает механический индастриал пробуждающегося города: отдаленный шум моторов, гудение снегоуборочных машин. Пока тлеет сигарета, я смотрю на прилепленные Митей магнитики: массивного бронзового слона из Таиланда, греческую амфору, египетского сфинкса и ажурную Эйфелеву башню. Под амфорой и сфинксом – для надежности – желтые квадратики стикеров: «Здесь вешаются мыши» с указующей вниз стрелкой, «CROOKERS» с пятью восклицательными знаками, а дальше – ломаный ландшафт нарисованного маркером орнамента и карикатура на меня, лохматого, с символической щетиной - черными точками на подбородке и щеках. Я не хочу думать о том, что оставляет тот, кто был рядом, после себя. Отпечаток пальца на твоей памяти? Характерные словечки? Тысячи крошечных впечатлений, из которых складывается разбитая на пестрые фрагменты смальтовых камешков и цветных стекляшек мозаика? Миллион ярких точек с картины «Воскресный день на острове Гранд-Жатт» импрессиониста Сёра? Нет. Он оставляет только то, что, как чемодан с не вывозимым багажом, не может взять с собой в международный аэропорт. Тебя. Телефон начинает вибрировать на второй затяжке, перекрывает ленту новостей всплывшим сообщением – белыми буквами в траурной рамке черного фона «Митя»: «Собирается Красная Шапочка к бабушке…». Проснулась птица. Но у него мой режим. Режим действовать мне на нервы по утрам, так точнее. Утягивать одеяло, толкать в ванную, вручать зубную щетку, пшикать «Жиллетом», шагающим человечком из пальцев пересчитывать мои ребра и позвонки, снимать меня на камеру телефона, а после в стандартном редакторе добавлять усы, дьявольские рога и смешные с его точки зрения подписи. Всё, как у всех. «Собирается Красная Шапочка к бабушке и думает: «Волк? Ну, и что, что волк? Лес я знаю, секс люблю». Я не отвечаю, нажимаю на удалить. Удалить все сообщения. День, два, и всё завершится само собой, нужно просто подождать, устроить аттракцион небывалой выдержки, на крайний случай выключить телефон, «абонент – не абонент». Покатаемся на старой карусели. Только у моей карусели нет облаков из сахарной ваты и развевающихся на ветру пестрых лент, да и лошадки – пластмассовые, намертво привинченные к скрипучему кругу с прогнившими досками самыми, что ни есть проржавевшими шурупами. И клоуны там – не веселые персонажи маркетинговых акций, улыбающиеся от уха до уха Рональды МакДональды в желтых комбинезонах и полосатых носках. Скорее, блюющие радугой страшилы из городка Дерри в кинговском «Оно». Потому, что в глубине живота у меня ментоловый холодок, смесь предательства, страха и стыда. Единственное слабое оправдание: я никогда не хотел его. Митя решил всё за нас двоих. Единственное, не претендующее на какую-либо правоту утешение: у него всё быстро пройдет. Я всего лишь пытаюсь ни за кого не отвечать. Ни сожалений, ни оправданий. «Всё было хорошо, и даже немного лучше, чем хотелось, но оно – закончилось». Только Митя так не думает. Пока. Телефон начинает джазовую прелюдию – разрывающий сиреневую мглу за окном голос трубы из «Lonely Soul», старик Фредди Хаббард призывает всех духов американской Индианы, чтобы оживить сверкающую медь, - Митя хочет поговорить: разбудить, если еще сплю, выяснить, почему не реагирую на шутки, если уже нет. Я не отвечаю. Просто дослушиваю до самого конца. Пластмассовые лошадки под грязно-сером небом простуженной зимы в заброшенном парке аттракционов начинают новый, теперь уже бесконечный круг. Если в моей работе и есть что-то положительное, так это то, что она совершенно не оставляет времени подумать о другом. Совещания, планерки, селекторы, одни и те же разговоры, одни и те же проблемы, вьющаяся через пространство белая лента Мёбиуса, на которой мелким шрифтом раз за разом отпечатана одна единственная фраза: «Стройка – это вечный пиздец». Я звоню Валере только в начале четвертого, из расположенного на первом этаже золотисто-пироженного «Старбакса». Новости всё те же – нет никаких новых новостей. Голос Ильмера – следующий, и он – умеренно-бодрый. Общая уверенность, что Игорь перестреляет укурков из табельного, как только найдет их, кристаллизуется и разрастается, словно узор инея на стекле чуть влажного окна. Ильмер не станет говорить о таком, не тот характер. Но какой у нас вообще характер? Страусами прятать голову в бетон, каждый раз выбивая из него круги мульятшных звездочек? Я смотрю на улицу за витринами с логотипом «Старбакса»: в фиолетовый воздух густеющих сумерек сыплется колкий, меленький снежок, движение стоит, в курилке – разделение по квартирующим в бизнес-центре компаниям, телефон тренькает параллельным вызовом, дублирует письма рабочего ящика, пока Ильмер пытается уверить меня, что у них всё хорошо. У них – это значит, у них с Костей. Про замерзающий ад «у него с родителями Кости» здесь никто не станет говорить. Про мое, медленно проваливающееся в самую глубину всех кругов ада Чистилище, тем более. Митя не нарушает правило «Никогда не звони мне на работу», но транслирует свой день сообщениями в мессенджере каждые полчаса. Штиль длится до вечера. Вечером начинается шторм. «На что ты сердишься?» - самый спокойный вопрос. «Ответь мне, пожалуйста» рассекает меня скальпелем без наркоза. За ним следует внутривенное, чистым пламенем «Я сделаю всё, что захочешь, всё, что скажешь» и воткнутое армейским ножом в ладонь «Зачем ты так поступаешь?». Это пройдет. Я и сам был таким. Я прошел свою дорогу от глупых вопросов пустоте до несовместимой с жизнью ненависти. Так что знаю, как это действует. Самый надежный способ. Нет никаких других. Телефон взрывается трубой Хаббарда в начале восьмого, легкий колкий снежок превращается в белую стену, летит шелковым пухом мне в капюшон на перекрестке, прилипает к экрану, и я сдвигаю перышки снежинок большим пальцем, сбрасывая звонок. Не о чем нам говорить. Бесчестно, безответственно, но не о чем. Только спорить с ребенком не так легко. Снег накрывает очередное сообщение: «Заварил чай. Лимон порезать?». Мы словно играем в любимую игру. Я здесь ничего не решаю. Всё равно будет так, как ему хочется. Не знаю, когда эта странная стратегия меча и магии с захватом территории противника, его замков и его крепостей, началась. Просто тактика «игнорировать» на Митю не действует. И если мы встретимся, всё вернется на круги своя. Валера отвечает не сразу. Светофор на перекрестке успевает перещелкнуть на пешеходный красный и отрезать меня от поворота к вестибюлю станции метро потоком машин. - Доброго вечера я не услышу, да? – Валера улыбается, слышно по голосу, на фоне что-то не менее эклектичное, чем Антон Веберн, значит, наш профессор дома, и я должен спросить: - Ты сейчас один? Я приехать к тебе могу?