Black Lotus

             

«Однажды я, Чжуан Чжоу, увидел себя во сне бабочкой — счастливой бабочкой, которая порхала среди цветков в свое удовольствие и вовсе не знала, что она — Чжуан Чжоу. Внезапно я проснулся и увидел, что я — Чжуан Чжоу. И я не знал, то ли я Чжуан Чжоу, которому приснилось, что он — бабочка, то ли бабочка, которой приснилось, что она — Чжуан Чжоу. А ведь между Чжуан Чжоу и бабочкой, несомненно, есть различие.»

Из книги “Чжуан-цзы”, гл. 2 — "О том как вещи друг друга уравновешивают"

                    Неизвестный, прибывший в больницу, скончался, не приходя в сознание в 05:35 утра. Не было ни родственников, ни друзей, что оплакали бы его безмолвный уход. Он так и остался неизвестным, пополнив собой статистику безымянной и совершенно обезличенной цифрой.        Всех привлекают таинственные истории, наполненные мистикой и самым настоящим волшебством. Да и как иначе? Людей испокон веков окружают всевозможные тайны и загадки, уходящие своими корнями в глубь самых древних и тёмных времён, когда ещё верилось, что в болотах живет древний змей, а в лесах духи соседствуют со страшной ведьмой. Сказки и мифы разных народов рассказывают нам о, казалось бы, невообразимых сверхъестественных событиях, многие из которых никак не соотносятся с реальными историческими и научными фактами. Не всегда стоит искать объяснение, либо смысл случившегося. Некоторые вещи лучше принимать, как данность, какими бы фантастическими они ни казались. Ведь искать так называемую «правду» себе дороже. Как известно, любопытство сгубило не одну кошку — так… к чему испытывать судьбу?        Скажи парню, чье имя рассыпалось пеплом в безвестии, кто-то еще до того, как его привезли в больницу, как именно сложится его жизнь дальше, юноша бы одарил этого глупого человека нечитаемым взглядом, а после для верности ещё бы пальцем у виска покрутил, может быть, даже разразился бы целой лекцией на тему невозможности подобного.        Когда все это началось? Наверное, правильным ответом будет… «с того момента, когда его оглушил автомобильный гудок, а после был сильный удар и темнота». Но это не совсем так. Хотя тут, пожалуй, сам вопрос не совсем верен. Когда все пошло не так, неправильно? Да, так точнее. Ближе к сути. Казалось, что все началось гораздо раньше, чем это можно было заметить, от того юноша и не обратил внимание, и все пришло к тому, что происходило прямо сейчас, как к некому закономерному итогу той цепочки событий, которую толком даже не удавалось отследить, разобрать ту на звенья и все понять хотя бы для самого себя.        Но обо всем по порядку…       

_____________________________________________

             

[Империя «Лань», провинция «Долина Изумрудных Фонарей»]

                    Все случилось в Личунь. Когда весна только-только начинает отстаивать свои права, когда робко, дрожащим голосом заявляет о своих правах в неминуемой схватке с владыкой Дахань — в это время она ещё напоминает совершенно продрогшего ребёнка с влажным и холодным носом, который вот-вот чихнёт, а потом ещё и ещё, чувствуя себя чужим среди всего этого холода и снегов. Но не стоит недооценивать этого «младенца в пеленках», ибо растёт он не по дням, а по часам, и победа его предопределена, как восход солнца после самой тёмной ночи. Да, это произошло в Личунь, когда зима, подобно старому, ворчливому монарху, медленно и неохотно уступала свой трон юной, дерзкой наследнице, осыпая её напоследок колкими снежинками и ледяным презрением              — Вы слышали?              — Что?              — Покушение! На четвёртого принца напали!        Едва солнце успело оплакать вчерашний день, как весть, словно огненный смерч, пронеслась по окрестностям, пожирая тишину и покой. От мраморных чертогов, где придворные змеи плели свои интриги, до зловонных трущоб, где голодные вороны клевали обглоданные кости слухов — везде бурлило людское море, вздымая пену пересудов. «Люди всегда жаждали зрелищ, а трагедий — еще больше» — гласит старая мудрость, и в ней горькая истина. Ведь нет забавы слаще, чем упиваться чужими триумфами и поражениями, щедро приправляя их домыслами и злорадством.              — Правда что-ли?!              — Да враньё это все! Не может такого быть!        И в этом неверии не было ничего странного. Семья Императора, словно монолит из звездной пыли, возвышалась над остальным людом, недостижимым колоссом. Никто и помыслить не мог, чтобы хотя бы посмотреть в сторону принцев, каждому из которых отдали по провинции, в качестве личных владений, не то, что покуситься на их жизнь, хотя четвёртого и недолюбливали из-за высокомерного взгляда, скверного поведения, непомерной жестокости и непостижимой разнузданности.        Но…        Видимо, один безумец все же нашёлся. И лекари прямо сейчас, позабыв о семьях, не смыкая глаз и не жалея сил, отчаянно боролись за жизнь четвёртого принца Ци Жуна.              — Злые языки это все! Злые языки! Он всего несколько дней назад безжалостно убил трёх своих слуг и был вполне себе здоров! Откуда ж покушению было взяться?              — Точно-точно!              — Слушайте… а если несчастный случай, а?              — Да нет же! Нет же! Говорю вам, это было покушение! Точно, покушение!              — С чего ты взял-то?              — У моего знакомого друг прислуживает во дворце. И там только о покушении и говорят!              — И что там? Что?              — Не томи!              — Говорят… — устрашающая пауза. — Там был яд! — кто-то рядом охнул. — Ну, вот этого отравителя сейчас и ищут! Причём, все! От мала до велика! Ясно вам?!              — А сам молодой господин? Он жив?              — Да кто ж его знает-то? К нему кроме лекарей и членов семьи никого не пускают, хотя его даже собственная семья ни разу не навестила… Но слухи все равно ходят, да!              — И что говорят?              — Говорят, что он при смерти. Шансов на то, что выживет, нет почти… Даже в сознание так и не пришёл до сих пор вроде!              — Что же творится-то, а…              — Дела-а-а…              — Что же теперь будет?..        Как уже говорилось ранее, люди всегда любили почесать языками вне зависимости от своего статуса, положения и достатка. Конечно, это пытались пресечь, но молва все равно неслась от человека к человеку, подгоняемая длинными языками. Кто-то обязательно скажет, что это они все из-за беспокойства за молодого господина — да, если их поймать прямо за длинный язык, они так и скажут обязательно, будут доказывать это с пеной у рта, приплетая в свои клятвы об искреннем и незамутненном беспокойстве даже самих Небожителей, если придётся.        Вот только обращать внимание стоило не только на громкие разговоры и разные там причитания, ведь если прислушаться, можно было услышать и шёпот. Он звучал со всех сторон, преследовал. Тихим шорохом таился будто бы в самих тенях, подбираясь ближе, под ткань одежд и дальше, чтобы раздвоенным шепчущим языком лизнуть чуть солоноватую кожу.              — А знаете… и хорошо, что его отравили!              — Тихо ты! А вдруг кто услышит?              — И что? Я уверен, каждый второй сам бы его траванул, если б возможность представилась!              — Не знаю-не знаю… Он все-таки наш правитель, в нём течёт кровь Дракона…              — Правитель, ага… Вот его старшие братья — достойные наследники своего отца, а этот…              — А я слышала, что он одного старика избил на днях. Просто так, представляете?!              — Вот вы, как хотите, а я считаю, что и поделом, что его отравили. Это все карма! Так что, если и умрет, никто жалеть не станет.              — Верно-верно, поделом ему!              — Туда и ему и дорога!              

[Империя «Лань», провинция «Долина Изумрудных Фонарей», Изумрудный дворец Четвёртого принца, покои Четвёртого принца]

                    Жарко. Так невыносимо жарко. Воздух настолько горячий, как будто сам плавился от этого жара — казалось, если вдохнёшь, он безжалостно обожжет легкие.        Молодого правителя «Долины Изумрудных Фонарей» била лихорадочная дрожь, словно тело Ци Жуна стало полем битвы, где холод и жар вели неумолимую войну. Сознание вспыхивало короткими, мучительными зарницами, но разум, затуманенный лихорадкой, едва ли мог отличить явь от призрачных видений. Он был словно корабль, потерявший якорь в бушующем море, брошенный на волю стихии, не способный понять, где реальность, а где лишь зыбкие тени воспалённого воображения.        Лекари бились за его жизнь уже несколько дней. Сейчас же… сейчас все стало только хуже, словно бы назло, надежда на то, что после очередного отвара все пройдет и наладится, испарялась, как капли воды на разгоряченных камнях. Воздух стал каким-то странным: вязким, даже тягучим. Вздохнуть каждый раз становилось все тяжелее. Казалось, что легкие горят. Больно. Жарко. Невозможно дышать. Еще мгновение, и возникало такое ощущение, что тело его воспламенится не хуже бумаги, объятое пламенем. Голова разрывалась на части. Желудок скрутило. Хотелось крикнуть, но голос будто бы пропал, лишая Ци Жуна не только возможности орать от боли, но даже хрипеть не получалось.        Раздался странный булькающий звук. На языке ярко ощущался привкус железа. Ци Жун судорожно пытался сглотнуть или хотя бы закашляться. Но сил не было ни на что.        Жизнь покинула четвёртого принца — пожалуй, он сам не успел этом толком осознать.        Капельки крови закапали на белоснежную простыню, просачиваясь из каждой поры его тела.        Мгновение.        Капли крови взметнулись вверх и на короткое мгновение застыли в воздухе, словно замерев во времени. Каждая из них словно светилась изнутри, как стая маленьких алых светлячков.        Тело четвёртого принца неестественно выгнулось до хруста. Жуткое зрелище. Сейчас он больше напоминал опустевшую тряпичную куклу, которой управлял сумасшедший марионеточник. Мертвое тело продолжило двигаться. Голова откинулась, а длинные черные волосы просто повторили ее движение. Рот его был распахнут, словно бы в безмолвном душераздирающем крике. Но ни один звук так и не сорвался с его губ.        Тишина.        Кровь, которая без движения застыла в воздухе, резким потоком хлынула внутрь, наполняя тело Ци Жуна.              Неподвижные зрачки обсидиановых с зелёными отсветами глаз закатились, являя белоснежные белки.        Мгновение.        И все прекратилось.        Тело выпрямилось. В тишине раздался щелчок, словно бы позвоночник снова встал на место. Переломанные кости стали постепенно срастаться. Веки опустились. Грудная клетка приподнялась, обозначая первый вдох мертвого тела. Через несколько секунд дыхание стало спокойным и размеренным.        В покоях все так же было тихо. Создавалось такое ощущение, что четвёртый принц просто крепко и спокойно спал, словно и не было того ужаса, что охватил это тело не так давно.              

_____________________________________________

             

[Империя «Лань», провинция «Долина Изумрудных Фонарей», Изумрудный дворец Четвёртого принца, покои Четвёртого принца]

                    Приходил в себя тот, кто носил то же имя, что и четвёртый принц, но чье имя было утеряно, медленно, тягуче и совершенно без желания разлеплять глаза. Голова казалась невероятно тяжелой, практически неподъемной.        Темно. Очень темно… Веки будто бы налились свинцом. Тело не слушалось.        Глубокий вдох. Выдох.        Казалось, в груди что-то оборвалось. Нет, все нормально. Только казалось. Еще одна неудачная попытка открыть глаза. Ничего не вышло.        Вдох. Выдох.        Дышать трудно. Воздух какой-то густой и вязкий. Тяжело. В груди опять что-то больно кольнуло. Кажется, вдох был слишком глубоким. Медленно, но получить чуть приоткрыть глаза.        Вдох. Выдох.        Глаза болели. В легких что-то болезненно кололо. Кулаки сжались, тут же разжимаясь. Слабость. Тело слушалось неохотно.        Вдох. Выдох.        Снова безрассудная попытка открыть глаза. Резкая боль. Но веки все равно упрямо поднимались вверх. Тяжело. Больно.        Вдох. Выдох.        Глаза уже должны были привыкнуть к свету. Тело уже могло переносить боль. Дышать стало гораздо легче. Над головой незнакомый потолок. Где он?        Вдох. Выдох.        Силы постепенно начинали возвращаться. Тело слушалось лучше. Уже не больно. Не страшно. Жить можно.        Осторожный поворот головы в сторону. Перед глазами расплывчатые пятна. Предметы вокруг постепенно набирали четкость. Вокруг дорогая и старинная мебель, совершенно незнакомая — это точно не его комната.        Попытался сесть и понял, что с его телом что-то не так. Оно было каким-то вялым и неповоротливым, а ещё стало словно бы изящнее, при этом обретя непривычные жилистость и гибкость. С трудом приняв сидячее положение, сначала растеряно, а потом с ужасом уставился на собственные руки. Точнее, не на свои, а определенно чьи-то чужие руки, которыми он почему-то мог шевелить, хоть и видел их впервые в жизни: кисти были узкие с длинными пальцами музыканта.        Тело пробила дрожь — рождённая паникой и страхом.        Как он здесь оказался?              — С пробуждением, четвёртый молодой господин, — незнакомый голос заставил вздрогнуть. — Наконец-то вы очнулись!              

***

                    Да, голова тогда гудела. В глотке пересохло. Во рту было так погано, что не описать цензурными словами. В ушах стоял беспрерывный и раздражающий шум. В общем и целом, такое состояние обычно именуют достаточно емким на ощущения словом: «похмелье». И, судя по качеству и количеству испытываемого, юноша не просто напился накануне, но и заткнул за пояс всех алкоголиков. И как только жив остался после такого-то подвига? Непонятно.        Конечно же, он не сразу понял, где оказался, кто этот напуганный старичок явно древне-китайской наружности, причём, с чётким монашеским флёром, и что вообще происходит. А когда стали появляться первые догадки, не поверил. Да и с чего бы ему верить? В конце концов, давно уже не был наивным школьником, да и в те годы, пусть и грезил о том, чтобы попасть в ту же любимую книгу, фильм, сериал или аниме, все равно понимал, что это невозможно — с годами подобная убеждённость не изменилась. Так что когда понимание только-только стало робко и неохотно подступать, первой мыслью стало то, что ему это все снится, что просто переутомился и все в таком духе — хотя бы правдоподобно. Понадобились определённые усилия — щипок, счёт собственных пальцев на руках дважды, иголка старичка, взявшего пару капель крови для каких-то своих изысканий — и время, правда, после вопросов: «где я?» и «что происходит?», старичок стал картинно заламывать руки, охать и неустанно твердить о неравномерных колебаниях «ци», из-за чего все пошло не так, хотя «не так» — далеко не самое подходящее слово для описания сложившейся ситуации.        Только потом пришли воспоминания о сигнальном гудке, слепящих фарах и болезненном ударе, от которого все померкло — но все слишком не четко, размыто. Именно после этого все пусть и с трудом, но сложилось, хотя верилось все равно слабо, ведь попаданчество, новая жизнь — слишком фантастично, чтобы поверить так просто, хотя в детстве вроде и фантазировал о чем-то подобном. И казалось бы… раз фантазии были, почему поверить так сложно? Просто он всегда держался подальше от суеверий, глупых верований и прочего, предпочитая твёрдо и прочно стоять обеими ногами на земле. Но была одна вещь, вера в которую у него сохранилась, несмотря на всю ту острозаточенную «приземленность», что тот в себе любовно взрастил. Во что же он верил? Нет, не в попаданчество. В то, что человек рождался либо под счастливой звездой, либо нет, и это преследовало его до конца дней.        Собственная смерть тоже воспринималась с трудом. И ведь он сам как-то думал о самоубийстве. Но… нет, не о своём. Как ни странно, но даже такую свою жизнь любил достаточно, так что желание её вдруг закончить у него не появлялось. Скорее, больше думал о других людях и о том, как они, в конце концов, приходят к решению положить конец собственной жизни. Сожалеют ли они об этом? Когда уже падают с какой-нибудь крыши, за секунду до удара о землю, во время этого краткого свободного падения их должно настигать сожаление. Может быть, они смотрят на приближающуюся землю и думают: «Вот дерьмо. Это была плохая идея.» — почему-то ему казалось, что все должно было быть именно так.        Умирать — не приятно. Это вполне можно выдать за общеизвестный факт. Однако мало тех, кто прошел через подобное и смог вернуться, чтобы поделиться впечатлениями. Он же оказался в числе таких вот «счастливчиков» слишком неожиданно для самого себя.        Как уже говорилось ранее, он всегда держался подальше от суеверий, глупых верований и прочего, предпочитая твёрдо и прочно стоять обеими ногами на земле. И даже то, что он оказался в чьей-то выдуманной истории, никак не пошатнуло его веру — только если слегка. Вот только… было одно «но». И это «но» заключалось в том, в чьём теле парень оказался. Как выяснилось, «высшие силы» — если это, конечно, они забросили его сюда — имели своё особое чувство юмора. В чьём теле он оказался? В Ци Жуне — да, единственный плюс оказался в одинаковом имени. Казалось бы, что в этом такого? Этот персонаж все-таки являлся четвёртым принцем, был достаточно силён, ведь, как никак, культиватор и управлял стихийной магией, причём, двумя элементами, что для этого мира было редкостью. Что же тогда не устраивало? Практически все. О нем не так уж и много известно, ну, кроме того, что этот Ци Жун пил, курил разные непонятные составы, был накрепко привязан к сексу из-за собственного пути культивации, а про жестокость и любовь к убийствам и упоминать не стоило. Его хотели многие, убить его хотело ещё большее количество людей. В каноне умер жестокой смертью: его кастрировали, запустили в ушные проходы оголодавших сороконожек, а после была приведена в исполнение «казнь от трёх тысяч порезов» — да, именно три тысячи, а не тысяча… настолько велика была тяжесть преступлений и чужая ненависть. О чем после этого вообще можно было говорить? Участь что у прошлого Ци Жуна, что у нынешнего весьма незавидна. И от этого невольно становилось страшно…              

«Казалось бы, чего бояться? Прямо сейчас перед ним был просто обеспокоенный состоянием четвёртого принца старичок, который, судя по всему, восстановлением этого самого состояния и занимался, так что, имел полное право волноваться за результат своих трудов. Однако внутри от страха все пружинило и звенело. Что же его пугало? Хотя бы то, что тут могли подумать, что тело четвёртого принца заняла какая-то сущность — не так уж и далеко от правды. А уверенности в том, что сможет достоверно «отыграть» настоящего владельца, чтобы у других не возникло никаких подозрений, не было. Но… Жить хотелось.

      

Наверное, стоило сказать хоть что-то, чтобы избавиться от этой вязкой, давящей тишины, пропитанной неловкостью парня, что затаился в теле четвёртого принца-тирана. Шестеренки в голове вращались с бешеной скоростью. С десяток самых разных вариантов, словесных конструкций промелькнуло в голове. Они теснились, толкались и разлетались на ошмётки, помеченные, как «забракованные». Что-то просто не подходило, что-то подняло бы уровень неловкости до прямо-таки недостижимой высоты, что-то звучало слишком глупо и не похоже на четвёртого принца — не подходило решительно ничего.

      

Молчаливая пауза тем временем затягивалась. Ситуация из статуса «просто странное» плавно переходила в «некомфортное, странное и подозрительное».

      

Где-то на периферии едва уловимо чувствовалось напряжение. И если тишина была эдаким пологом, своеобразным покрывалом, то постепенно и незаметно оно натягивалось — возможно, если прислушаться, то можно было услышать постепенно набирающий силу треск, ведь именно этот звук издавала ткань, когда ее натягивали слишком сильно.

      

— Молодой господин… как вы себя чувствуете? — вновь заговорил лекарь. — Вас что-то беспокоит? Боль? Головокружение? Тошнота? Жар? Слабость?

      

Парень бы отдал многое, чтобы его беспокоило все вышеперечисленное вместо всех тех проблем, что навалились неподъёмным грузом на плечи. Но если бы он эти свои мысли озвучил, то вряд ли бы нашёл понимание.

      

«Амнезия!» — эта догадка могла стать сродни самому настоящему озарению. Возможно, из-за неё в любом другом фэндоме на какой-то миг можно было бы почувствовать себя Исааком Ньютоном. Нет, серьезно. Вероятно, тот учёный тогда испытывал схожие чувства, когда вместе с упавшим яблоком его пронзила идея, которая по итогу породила закон всемирного тяготения. Вот только здесь подобное точно не сработает. В конце концов, иллюзий по поводу этого мира не имел, слабость и бесполезность здесь не то, что не жаловали, скорее уж, не прощали. Амнезия бы стала именно слабостью, особенно учитывая наличие повстанцев и собственных родственников, которые не упустят возможности избавить от ослабевшего брата, хоть тот и последний в очереди на престол в Империи «Лань».

      

Оставалось лишь попытаться сделать вид, что Ци Жун такой же, как и был, и осторожно вносить в него изменения, чтобы в конечном итоге избежать каноничного финала. Конечно, это был не идеальный выход. Но идеал, как известно, недостижим. Да, были свои риски, но они хотя бы были приемлемыми. В противном случае, его могли заподозрить в одержимости и выселить или убить из-за слабости — что произойдёт в этом случае, проверять не хотелось.

      

— Молодой господин?… Вы в порядке?

      

— Я… — вдох. — …в порядке, — выдох, при этом старался, чтобы собственный голос звучал холодно, по-своему властно. — Что произошло?»

              Ци Жун не знал, насколько убедительно звучал. Но лекарь, кажется, никаких подозрений не выказал. Даже рассказал, что четвёртый принц был отравлен — яд нарушил потоки циркуляции «ци», что чуть его не убило… расстраивать лекаря и говорить, что четвёртый принц и вправду умер несмотря на все старания, нынешний Ци Жун, конечно же, не стал. И да, хоть расследование и было проведено, отравитель найден не был. Ци Жун, к слову, помнил, что в каноне нечто подобное было, но тогда четвёртый принц выжил и до самого конца так и не смог разыскать виновника.        Честно? В какой-то мере Ци Жун ожидал, что к нему сразу кто-то придёт — да, его мало кто любил, но он все же был четвёртым принцем, правителем Долины Изумрудных Фонарей. И внутренне звенел от напряженного ожидания, боясь, когда двери распахнуться. Но прошло десять дней, здешняя «неделя», а именно… один сюнь — за это время он не видел никого кроме лекаря и некоторых слуг. Ци Жун догадывался об истинных причинах. Но гораздо приятнее было думать, что все это инициатива самого лекаря — эдакая забота о пациенте. Так что, как бы там ни было на самом деле, а лекарю Ци Жун был благодарен, даже если благодарить его было не за что.        Этот сюнь был отведен восстановлению четвёртого принца — как раз за это время получилось худо-бедно привыкнуть к мысли о том, что стал попаданцем, благо, к новому имени привыкать не пришлось, ибо новым оно не было. Ци Жун оказался предоставлен самому себе, если не считать ещё и лекаря, что часто заглядывал к нему, то ли беспокоясь, что ему станет хуже, то ли надеясь, станет хуже. А так… этот сюнь Ци Жун провел крайне «продуктивно». Он то лежал в апатии, пялясь в потолок, размышляя о тленности бытия, то в каком-то отчаянии вспоминал события пресловутого канона, стоило попробовать испытать силы этого тела, но лекарь настоятельно советовал не пытаться медитировать, ибо циркуляция ещё не восстановилась до конца. И раз медитировать сейчас было нежелательно, как и размахивать клинком, Ци Жун решил изучить собственные покои.        Что сказать? Покои, как покои — огромные, какие, видимо, и полагалось иметь четвёртому принцу, правителю здешних земель: преобладали чёрный и изумрудный цвета, имелось много самых разных украшений из нефрита и не только, как символ богатства и процветания, хотя… ему вряд ли стоило жаловаться, ведь в прошлом ни о чем таком ему даже мечтать не стоило. В эти самые покои, к слову, входило несколько комнат. Что-то вроде «гостиной» для гостей, а ещё такая же, но уже больше для личного пользования, с балконом. Имелась купальня. Небольшая комната для медитаций. Нечто вроде кабинета с книгами, свитками и прочими важными вещами — видимо, тут четвёртый принц должен был работать, но, вспоминая канон, тот заходил сюда лишь дважды за всю историю. Ну и, конечно, спальня. Не покои, а хоромы. По правде говоря, когда нынешний Ци Жун стал изучать комнаты, в которых жил он прошлый, надеялся узнать побольше. Но… не преуспел. Эти хоромы оказались совершенно обезличенными. Единственное, что удалось найти — небольшая шкатулка в тайнике за занавеской. Казалось бы, вот оно! Наконец, узнает хоть что-то, но… это были просто вещи: окровавленный платок, гребень и многое другое — нет, для Ци Жуна все это было дорого, важно, ценно, но для нового владельца его тела без так необходимых воспоминаний об этих вещах все это было не больше, чем непонятным хламом, ведь в каноне об этой шкатулке даже не упоминалось. Нет, это определённо были подсказки, вот только без базовых знаний личного прошлого четвёртого принца, разгадать их было невозможно.        Все те знания канона тоже не особо помогли, ведь Ци Жун был не тем персонажем, о котором известно достаточно, чтобы свободно и комфортно существовать в его шкуре. Поэтому в те периоды, насквозь пропитанные апатией, в голову Ци Жуна невольно закрадывались несвойственные ему мысли. Может, его просто проклял кто? А что? Пусть сам он не особо верил во всю эту хрень, но, казалось, что еще чуть-чуть и проникнется каким-то особым мрачным мистицизмом.        Первые дни внутри Ци Жуна и вовсе был лишь страх. Но не тот, поверхностный, а более глубокий, животный, когда хотелось бежать без оглядки, сбивая в кровь ноги, и все лишь для того, чтобы найти укрытие, спрятаться, забиться и сжаться, подобно испуганному зверьку. Собственно, именно таким зверьком он себя и ощущал, находясь в покоях Ци Жуна, в его теле.        Пожалуй, в этом не было ничего удивительного. Ведь в мире у людей множество разных фобий: насекомые, пауки, змеи, высота, глубина, множественные отверстия, огонь, темнота — этот список можно продолжать до бесконечности и ни разу не повториться при этом. Но существовал страх сильнее и древнее прочих. Какой же? Неизвестность — иначе говоря, агнософобия. Так уж исторически сложилось, что человеческий мозг считает, что неизвестность — это опасность, угроза. Когда мозг определит, где опасность, тогда ему легче контролировать весь процесс и защитить своего «обладателя». Психике лучше, когда все идет по плану, как все запланировано, когда есть последовательность и порядок. Мозгу тогда не нужно думать, что будет дальше, ведь тот уже знает, что у него все под контролем, что следует по уже известному сценарию. От того люди всегда стремятся к лучшему, к стабильности — хотят изменений, но в тоже время боятся перемен, потому что нужно будет от чего-то отказаться, от того, к чему привыкли. И вот тут невольно вспоминались слова Говарда Лавкрафта: «Самая старая и сильна эмоция человечества — это страх, а самый старый и самый сильный вид страха — страх перед неизвестностью.». Что тут скажешь? Старина Лавкрафт был прав. Его окружала густая, вязкая и невероятно концентрированная неизвестность, от чего и было страшно.        Первой мыслью было сбежать в какую-нибудь глушь — именно это ему шептал его собственный инстинкт самосохранения. Впрочем, даже если бы ему удалось добраться до тихой и спокойной деревни вдали от каноничных событий, то… какие гарантии, что та не пострадает или он сам? В конце концов, с его родословной и положением в обществе вряд ли ему дадут далеко уйти, а если и выйдет, то все равно найдут, к тому же, он не приспособлен к тому, чтобы выжить в этом времени и в этом безумном мире. Знание будущих событий — это хоть какое-то преимущество, а значит, бежать от канона к черту на рога точно не стоило, а вот «постепенно менять его» виделось хотя бы чем-то возможным. И чтобы хоть как-то отвлечься Ци Жун попытался даже разработать хоть какой-нибудь жалкий план — не вышло. Нет, четыре пункта там были, но такое планом не назвать. Что за пункты? 1. Постараться плыть по течению. 2. Заставить тело, вспомнить, как управлять «ци», элементами и клинком. Хотя бы потому, что это ощутимо повысит шансы на выживание. К тому же, фехтование ему ещё и в прошлой жизни нравилось, даже участвовал в соревнованиях на национальном уровне — не случись тогда травмы, неизвестно, как бы ещё все сложилось, у здешнего Ци Жуна же травм не было. 3. Держаться подальше от собственных братьев хотя бы первое время, благо, они сидят в собственных землях и сами на контакт выйти не пытаются. Но, в целом, это вряд ли то, что можно было контролировать. 4. Попытаться выжить. Что тут скажешь? С таким подобием плана все равно что в русскую рулетку играть, честное слово. Однако именно составление этих дурацких четырёх пунктов помогло отвлечься, страх притупился.        На самом деле, стоит сказать, что это не просто. Не так просто, как прописано во многочисленных фанфиках. Нет никакой инструкции или помощи от Высших Сил. Нет сверхъестественной удачи, неуязвимости. В душу просто впились стальными когтями, буквально выдирая из знакомого и родного мира. А все ради чего? Для развлечения тех самых Высших Сил. Никто не спросил нужно ли это. Никто не озаботился тем, как долго «подопытный смертный» проживет в новых условиях и выживет ли.        А ведь окажись все фанфиком, было бы легче. Там ведь как… 1. Девушка попадает в любимый для нее мир — чаще всего это якобы случается почему-то с девушками. Это ведь так здорово! Предел мечтаний. Но обычно опускаются детали, что в этом мире еще нужно жить. Здесь же пришлось привыкать к новым порядкам и реалиями, ко всему прочему. 2. Она, в редких случаях он, обладает невероятной, просто незабываемой красотой. Нет, тут придраться не к чему. Ци Жун был похож на куклу. И речь не о конвейерной «барби», а о тех дорогущих фарфоровых шарнирных куклах, которые обычно собирают коллекционеры или кто-то вроде. Да, он был именно таким. Утонченные и тонкие черты лица, сильно отдающие тем самым видом «аристократизма», который въедался в ДНК, передаваясь из поколения в поколение, как и густые, достающие своими концами до поясницы, чёрные, словно безлунная ночь, волосы, которые достались ему от его покойной матери, бывшей в своё время первой красавицей гарема. Широкие точеные скулы, чуть раскосые обсидиановые с зелёными отсветами глаза в обрамлении густых и длинных чёрных ресниц, маленький, немного вздернутый аккуратный нос, не слишком пухлые, но, вместе с тем, не слишком узкие губы, две безукоризненно четкие тонкие линии бровей и бледная кожа. Не высокий и не низкий, с длинными ногами, гибкий, жилистый. Действительно точно фарфоровая кукла с обманчивой хрупкостью в сильном теле. Вот только конкретно в этом мире «красота» — не панацея от всех проблем и сама по себе особой погоды не сделает, ведь в этом мире ты просто «красавец-среди-других-красавцев». Хотя, стоит отметить, что даже в каноне не раз говорилось, что несмотря ни на что Ци Жун считался красивейшим из братьев. Но не суть… Что там дальше по списку? 3. Случайная встреча и любовь с первого взгляда. Да, очень смешно. Любовь с первого взгляда — такое точно стоит оставить для сопливого школьного романа. К тому же, учитывая его репутацию и кто он, кем станет по канону… «любовь с первого взгляда» — последнее, на что стоило рассчитывать. Дальше пункты в фанфиках варьируются и прочее. Лично, Ци Жун был больше озабочен, как жить дальше, ведь пока даже ещё не успел даже встретиться со своей здешней роднёй. И единственной мыслью, что загнанно билась в голове, было то, что ему не хотелось глупо умереть, он вообще не стремился умирать. Многие готовы были продать душу, чтобы стать попаданкой, ну, или попаданцем. Ци Жун тоже когда-то хотел оказаться в каком-нибудь любимом сериале. Вот только… реальность оказалась жестокой и неприглядной. Теперь, было желание отдать все, что у него есть и еще будет, лишь бы переместиться обратно. Но… обратно ничего отыграть было нельзя.              Так и прошла десятидневная неделя в новом для него мире.