Ставлю всё на чёрное

       Лина огляделась, но вокруг не было ни души. Чтобы в очередной раз не навлечь на себя неприятности, она не совершала остановок. Поймать того, кто постоянно перемещается, сложнее. Солнечные лучи переливались на водной поверхности, ослепляли и завораживали. Лина бросила взгляд на гладкую поверхность воды, и внезапная мысль со страхом ворвалась в её голову: что будет если она прямо сейчас решит утопиться? Лина поёжилась, мотнув головой, но от надоедливых мыслей так и не избавилась. Слишком велико было желание прекратить все проблемы сейчас. Один шаг отделял её от того, чтобы перестать чувствовать что-либо навсегда. Может, утопление — не такая уж и плохая смерть? Лина закрыла лицо рукой с осознанием того, что секунду назад думала, как бы покончить с жизнью. Ей вдруг стало смешно от абсурдности всей ситуации. Она отстранилась от железных перегородок и, с низко опущенной головой, собралась уйти. Вдруг Лина резко остановилась, обернулась и рассмотрела стальной мост. Решение посидеть на берегу возникло у неё внезапно. Ей хотелось найти укромное место, чтобы переварить всё произошедшее. Лина прошла по набережной и заметила небольшой ход, основавшийся на железной консоли. Под мостовым полотном оказалось множество металлических конструкций, которые, равномерно разделяя давление, непрерывно тянулись по всем пролётам. Лина взобралась на устой, подбираясь всё ближе к металлическим пересечениям. Переборов остатки разума, она шагнула на первый выступ, едва не соскочив вниз. На этом моменте упасть ей было не страшно. Расстояние до земли было всего-то метр, так что, вдохнув воздуха побольше, Лина сосредоточилась. Пролёт представлял собой резкую дугу над гладью воды, и, чем ближе Лина была к наивысшей точке, центру дуги, тем сильнее ей нужно было ластиться к металлу. Пространство сужалось, она была зажата между мостом и железными прутьями. Снизу неистово плескалась вода, словно хотела достать до неё. Неведомая тревога расколола вены. Только бы не соскользнуть в воду! Спускаться к опоре оказалось намного сложнее, но, приложив максимум усилий, она сумела добраться до исходной точки и не сорваться. Наконец-то. Отличное укромное место. А ведь здесь можно и переночевать! Сюда не нагрянут офицеры или ещё кто, поэтому первую ночь можно провести здесь. Вторую, конечно, уже не получится. По законам бродяг нужно постоянно менять место ночлега, иначе сцапают. Ей следовало устроиться получше и наконец сконцентрироваться. Память о прошлой жизни постепенно сгорала листами старой затхлой книги обращаясь в серый пепел, объятый языками пламени. Тлела под медленную затянутую гитарную мелодию, почему-то очень знакомую. Кажется, под эту музыку даже пелись слова. «It's just a burning memory». «Это просто пылающие воспоминания». Мелодия не развивалась, она была будто зациклена. А закат сквозь прутья моста действительно был похож на пламя, охватывающее и поглощающее весь былой блеск казино, бахромных платьев и шуршащих купюр. Тревога уверяла Лину, что когда-нибудь она затеряет все события того славного времени в чертогах памяти. Как больная слабоумием старушка, она забудет всё, что когда-то связывалось с самым счастливым периодом в жизни. Лохмотница без прошлого и без будущего. Она действительно забудет рано или поздно. Мелодия в голове пойдёт по кругу, как обычно. Постепенно начнёт смазываться, спутываться с другими. Ещё через некоторое время всё так перемешается, что будут различимы отдельные ноты. Буквально на секунду ты сможешь поймать знакомый кусок, но он мгновенно упорхнёт и улетит. Пытаешься поймать его, крадёшься, дабы не спугнуть, но звук ускользает. Под конец никакой музыки уже не будет. Снаружи в мозг пробьётся церковный хор, а затем последует минута молчания. От таких мыслей её тянуло в сон, но на голодный желудок уснуть было тяжело. Нужно было постараться. Лина кое-как устроилась в тесном ходу, прижавшись спиной к холодной стене и поджав под себя босые ноги. Длиннющие волосы и ветхое пальто послужили подобием одеяла. Внизу громко шумела вода. Река была очень большая и полноводная и, наверное, очень глубокая. В такой, если не умеешь плавать, сразу захлебнёшься и утонешь. Наверняка там куча грязи и фабричных отходов. Страшно в такой тонуть. Это как увязнуть в торфяном болоте, когда его собираются поджечь. Такую ядовую смесь из воды и химикатов тоже подожги, и она загорится, как бензин. Нет, надо уснуть. Срочно. Неважно, что приснится и приснится ли вообще.       За пеленой сна горело прошлое. Это слишком очевидно. Старая, обветшалая пролетарская снятая комната, утыканная иконами. Только это дореволюционные пролетарии, ведь всё гораздо хуже, чем сейчас. Мать, загнанная восемнадцатичасовой работой женщина. Тощая, в сизом платке, с чёрными кругами под запавшими глазами. Где-то в деревне осталось ещё четверо детей, за которым смотрит старушка бабушка. Отца и деда Лина едва знала, ведь один вкалывал как проклятый на фабрике вместе с матерью, второй безвылазно горбатился в поле. «Чёртова прошмандовка» В первый раз мать бросила это в лицо, как грязную тряпку. Действительно. Не каждая соберётся с духом, чтобы ради мало-помалу достойной жизни пасть так низко. Лина стерпела. Она стояла, комкая в руках замызганный передник. Уже тогда её волосы были коротко острижены. «Помнишь, мать, как ты это сделала?» Мать взялась за тупой кухонный нож, ладонью вдавила висок в стол, схватилась за пряди не глядя... Даже не резала их, а рвала. Прядь за прядью, снова и снова, а они совсем не поддавались лезвию! Тянулись вслед за ножом, матушка елозила им вперёд назад, после чего шёл характерный треск, глушимый криками Лины. Гудение и тянущая боль поглощали всю кожу головы, а волосы всё падали, падали, падали. Гордость женская в волосах, верно? Чёрта с два! Теперь же Лина сказала это так, будто это было нравоучение, которое она устала повторять. Эти причитания должны что-то изменить? Как-то не похоже. Она давно смирилась с тем, что пала ниже некуда. Не Сонечка Мармеладова, не проститутка с кристально чистой душой. Слишком неправдоподобная героиня. Вряд ли она смогла бы сохранить так называемую чистоту души. А она не смогла бы, ведь её презирало общество, втаптывали в грязь клиенты. Тут и обычная нищая загнётся. Ах да, вера в бога помогла! Вера в сверхсущество, которое будто может спасти всех. Только оно допускает рабство, нищету, болезни, голод. М-да... Надо поменьше читать «Безбожника». Хороший журнал, даже полугодовую подписку хочется... Только где его теперь раздобудешь? Нигде, потому что издаётся он только на родине. Нет, действительно хороший журнал. Такой самое то почитывать, пока ждёшь очередного сношателя. Да, больно, да неприятно. Учили: терпи. Терпи всегда, ведь тебе потом воздастся. Ничего не воздастся. Лина года два где-то продержалась, связалась с каким-то богачом, чью фамилию даже не запомнила, да и стрелой влетела в московскую декадентскую богему, позабыв теперь и о семье. Действительно, зачем теперь о ком-то заботиться, если ты свободна, как ветер? Совесть, конечно, у неё взыграла, и ей пришлось во время нахождения на содержании ежемесячно отсылать родным деньги. Только вот всё равно им не хватало. А в периоды нищенствования Лина не присылала ничего, ей самой надо было выжить. Вот вроде бы сон снился, а вспоминалось прошлое. Яркими картинами, хорошо различимыми, но слишком уж желтовато-пожухлыми, с сильным уклоном в коричневый оттенок. Как на плёнке. И грустно как-то стало. Прошлое было ярким и красочным по-своему, а будущее окутано серым английским смогом. Может, здесь удастся выжить? Главное, припомнить трюки для воровства и не попасться полисменам. Та затея с монетками из фонтана не удалась. Может, выйдет во второй раз? Надо будет попробовать. Если получится, набрать себе еды. Вот и план на завтра нарисовался. Восхитительно! Первое достижение: чётко спланировать завтрашний день. Как всё-таки прекрасны сны, ведь в них приходят новые, вполне логичные идеи.       Лину вывели из зыбко-туманных объятий сна крики: — Вы точно сами всё видели? Если она где-то здесь — вытаскивайте её! Лина еле продрала глаза, потянулась, насколько это возможно в тесном закутке под мостом, и спросонья глянула вниз: на затянутом сырым туманом побережье виднелись едва уловимые силуэты людей. Какого чёрта здесь происходит? Она прислушалась. Внизу снова заорали: — Вытаскивайте! Лина быстро смекнула: спасатели, пришли её вытаскивать из импровизированного ночлега. Да она сама собиралась уходить! Как раз слезть помогут! Кажется, это неудачный вариант. Если её поймают, то отвезут в приют для бездомных детей, а там нравы точно как монашеские! Нет-нет, ни за какие коврижки! Лина забилась подальше в закуток, чтобы ни с каких сторон её не было видно. Сердце колотилось как бешеное. Утихни! Казалось, что стук услышат все. Лина прекрасно понимала, что её поймают, если окружат с двух сторон. Но вряд ли спасатели до такого додумаются. А в случае чего можно и в воду прыгнуть. Да, именно прыгнуть, рискуя разбиться или вовсе утонуть, ведь плавать она не умела. Да, потрясающий план! Нет... Тоже не очень. Умирать как-то не хотелось уже. Вчера вечером она думала о таком, но если сил хватит прервать жизнь, значит, хватит и продолжить её. Маменька бы сказала, что это господь послал испытание, чтобы наставить человека на путь истинный. Кто бы говорил... Да и пути вдали не очень видно. Всё было как в тумане. Какая ирония. — Хэй, господа, если вам что-то не нравится, я могу спокойно улизнуть отсюда! — пора взять на вооружение знакомые уловки вроде хитрости и обаяния. Лина пока ещё не успела осознать, что она не двадцатипятилетняя обольстительница из тысяча девятьсот двадцать пятого года... Глазами мужчин она дитя, лет десяти-тринадцати. Да и то, тринадцатый год был накинут лишь из-за тумана, хоть тело уже и начало формироваться в девичью фигуру. Лина приподнялась, насколько это было возможно, но всё равно оставалась согнутая в три погибели. Металл был скользкий, разграничивавшие части пролёта прутья опасно близкие. Один неверный шаг, и она сама же против воли бухнется в воду. Интересно, спасатели быстро среагируют и помчатся её вытаскивать? Нет, это ей проверять совсем не хотелось. Надо было что-то делать. Надо было делать выбор, первый в своей новой жизни. Зачем такой тяжёлый? Обычно, когда что-то начинаешь сначала, всё гораздо проще. Что за несправедливость?! Она должна решить. Решить что? Делать ли прыжок веры. Нет, так не может быть вечно. Ладно. Если что, из приюта наверняка можно будет сбежать. Лина начала потихоньку двигаться к середине моста, ползком, медленно-медленно, боясь лишний раз оступиться. — Не бойся, всё будет хорошо! — крикнул женский голос из тумана. Лина едва держалась на остатках смелости. Если её не смогут поймать, или она прыгнет не туда? Исход будет роковым, но вина будет лежать на ней. Сама залезла, сама виновата. Надо было действовать, пока были возможность и силы. Темно, мокро, боязно... Она проползла ещё немного, высунула голову в туман. Так сыро стало, что длиннющие волосы мгновенно взмокли. Ничего не видно! Опасная операция. Чёртов смог! Так и шансов разбиться больше. Хватит сомнений! Лина приподнялась, уцепилась за прутья. Одна её босая нога высунулась за пределы моста. Ух, в груди не сердце, а колокол, заглушал все прочие звуки! Кровь шумела в голове, руки дрожали. По лбу стекали капли испарины. Вторая нога наполовину скрылась в тумане. Сейчас или никогда! Будь что будет! Что было — есть! Лина наконец резко оттолкнулась от гладкого металла и полетела вниз. Несколько секунд тишины и внезапная остановка. Похоже, она приземлилась удачно, к спасателю на руки. Неужели получилось... Самое время быстро спрыгнуть с тёплых рук и дать дёру в туман, пока никто не заметил. Позади послышались крики: — Ловите её! Скорее! Под ногами Лина чувствовала острые камни. Уже ничего не было жаль. Ступни окончательно исколоты в кровь и сильно болели. Самое страшное — занести в рану какую-нибудь дрянь вроде столбняка и откинуться мгновенно. Камни — единственный ориентир. Ведь если она свернёт не туда и, поскользнувшись, упадёт в воду, то всё. Конец. Кровь добела раскалил адреналин. Наконец-то улица. Здесь туман был не такой густой, это было хорошо и плохо одновременно. Лина ускорила шаг, припустив по такому же колючему асфальту. Прочь. Прочь отсюда. А тело слабое совсем, и слёзы наворачивались на глаза. Мучителен был каждый шаг, и резь в боку дьявольская. Горло саднило металлом, точно кровь шла вместо воздуха. Голова шла кругом, и силы скончались... «Беги. Пожалуйста, только беги...» Лина отчаянно рвалась вперёд, но ноги ощущались уже неподъёмным грузом! Правую ногу стрельнуло, и, вскрикнув от судороги, Лина свалилась на влажный асфальт. Продрав подбородок об него, она перевернулась на спину, стараясь растереть руками ногу. Из глаз посыпались искры. Кошмарные ощущения протянулись по всей правой стороне тела. Вблизи уже были слышны голоса. Всхлипывая и царапая руки, Лина пыталась отползти ближе к домам. Скрыться хоть в каком-нибудь переулке. Но всё тщетно! Знакомая тёплая тьма окуталв голову и тело.       Воскресать, а не просыпаться, — кажется, вошло у Лины в привычку. Как и терять сознание от переизбытка напряжения. Она поднялась, опираясь на локти, осмотрела себя. Колени и ступни перебинтованы, по всей голени шла огромная гематома, а подбородок почему-то чесался. Лина погладила его ладошкой, наткнувшись на несвойственную коже шершавость. Мх, кажется, содрала она кожу неплохо. Ладно, должно зажить быстро, как на собаке. Лина устроилась на хлипкой кушетке. Н-да, видок у приюта не лучший. В том, что это именно он, сомнений не оказалось. Стены облезлые, пол проваливался, дети ходили оборванные, грязные и голодные. Последнее особенно ощущалось. Нет уж, не надо такой участи! Лина крикнула во весь голос: — Здесь хотя бы кормят? — Это что ещё за бескультурье? — круто развернулась полная краснолицая женщина в клетчатом платье. Хозяйка приюта, должно быть. Она распалилась от злобы: — Ты должна поблагодарить нас за то, что дали тебе кров и крышу над головой! — после такой пылкой речи хозяйка сбавила обороты и сказала вполне спокойно: — Паёк выдаётся. Но запомни: за просто так еду не дают. Её надо заслужить честным трудом во имя нашего короля Георга VI! — она опять слетела до пафоса. — Понимаю, — угрюмо отозвалась Лина. — Вкалывать за центы. Нет уж, дудки! Женщина окончательно разгневалась, но злость свою сдержала и лишь процедила сквозь жёлтые от табака зубы: — Маленькая бессовестная дрянь... Лина продолжала гнуть свою линию. Да, с этими закоренелыми пуританами-викторианцами лучше не церемониться. Понятно ведь было, как они однобоки и до жути лицемерны. Может, сейчас эта женщина будет её поливать нецензурной бранью, а при каком-нибудь важном сэре с тростью и цилиндром будет рассыпаться в комплиментах. Бр-р-р, аж противно. Лина бросила, будто мусор в бак: — А я к вам в кисейные барышни и не набивалась. Если не даёте есть, то убегу. В ответ послышалось по-прежнему злое: — Дрянная девчонка, ты закончишь свою жизнь на виселице! Не хватало немного сарказма: — Давайте петлю, не тормозите. Женщина умолкла, пусть и продолжала смотреть волком. Как жалкую подачку, она швырнула Лине кусок чёрствого ржаного хлеба. Прямо на дощатый пыльнющий пол, даже в руки не дала. Лина фыркнула: тоже, сравнили с собакой. Ну и пусть! Наверное, хуже уже не будет. Она подняла ломоть, подула на него, убирая пыль с пола, после чего принялась за трапезу. М-да... Такое и трапезой не назовёшь. Нищая. Действительно нищая. Без дома, без денег, торчит в таком же задрипанном помещении, где детей держат чисто ради денег. Да, она много об этом читала, пока торчала на содержании у Войницкого. Тот был очень охоч до английской литературы, вот любовницу и подтянул. За это уж этого выродка можно и поблагодарить. Чёрт, этот хлеб так быстро кончился. А ведь больше не дадут. Лина ещё раз осмотрела себя: неслыханная щедрость — ноги забинтовать! Она читала, что в приютах с больными не церемонятся и оставляют их гнить заживо, ведь что на них деньги тратить. Бинты льняные. Точно чью-нибудь простыню или рубаху пустили. Так и медсёстры на фронте делают. Елена Павловна рассказывала, что покойная жена того несчастного молодого человека, который сейчас безвылазно сидит в дурке, тоже была медсестрой. Там, говорила она, на фронте, в госпитале, они и познакомились. Романтика...