Ставлю всё на чёрное

      Уж чего врагу никогда не пожелаешь, так это вкалывать за центы! Работёнка не пыльная — всего-то подрабатывать прачкой, выстирывая всё, что только можно. Плюс её иногда посылали в ближайший город, ни капли не Лондон, на подработки. Обувь подлатать, груз перетащить. Платили Лине сущие копейки, но даже их не получалось отложить на что-то нужное, в первую очередь для себя. Всё забирала хозяйка приюта, сварливая протестантка миссис Дженкинс. А ведь ещё деньги на содержание приюта отчисляли. Вдохновение для новых декадентских стихов приходило к Лине ночью, хотелось ей написать про тяготы нищенской жизни, красочно-избыточно, расписанно-скорченно всё разбросить по строкам, но нет. Ни бумаги, ни чернил не было. Да и что с этим делать потом? Пустая трата времени. Вдобавок после изнурительной работы с ног она валилась с ног. Кстати, о ногах. Они заживать начали. Даже удивительно. Лина старательно обматывала ноги обрывками простынь. Вроде портянки, но не очень. Так даже немного теплее было. В приюте не топили совсем, хоть на улице костёр разводи, если бы не было запрещено. Так и чахотку схлопотать недолго. Одна знакомая из казино была как раз чахоточная, и тоже декадентка. Только она ещё на кокаине сидела. Глаза её были мутные, щёки окрашены болезненным румянцем, сама она была бледна, тонка, черноволоса. Идеал ушедшего века. Кстати, о веке. Краем глаза, когда миссис Дженкинс читала газету за вечерним чаем, Лина сумела углядеть дату выпуска. 15 июня 1938 года. Вот так занесло... Но не факт, что газета свежая... Как вдруг: — Что смотришь? Там ещё три пары сапог подбить! Лентяйка! — прокуренно гаркнула миссис Дженкинс, бросая газету на пол. Она замахнулась, и Лина отпрянула. М-да, сапожницей подрабатывать было тоже весело. Гвозди в подошвы забивать, зашивать драные кожаные ботинки толстенным шилом. Таким если уколешься, то всё, тебе конец. Мало того, что огромное, так ещё и заразу можно занести. Столбняк или ещё что похуже. Хорошо, хоть здесь плетьми не наказывали за провинности. Дети здесь взбалмошные, несколько дикие и ужасно жестокие. Лина поблагодарила всех богов за то, что нападок в её сторону пока нет, но была уверена, что скоро и её начнут травить. За всё, что угодно. За нищету, ведь она явилась без единого фартинга в кармане. За происхождение, ведь она была безымянной нищенкой, а придумывать себе биографию было лень. Они ведь поймут, что имя липовое, и всё, беги. Опять. Так что лучше и без имени пожить. Это такая удивительная штука, по которой вполне можно опознать человека. Так ещё и выделяется. Лину в Англии с огнём не сыщешь, а среди Анджелин можно затеряться, хоть и с трудом. Внешность в бегах менять не получится, при себе ж только ветхий сарафан и драное пальто. Надо будет при побеге своровать у кого-нибудь сумку. У той же Дженкинс, к примеру. Чтобы неповадно было. Будет куда найденные деньги и еду складывать. Тогда жизнь точно удастся. Наконец-то. Последняя пара сапог! Лина отложила шило. Но расслабляться было рано, хоть и хотелось с разбега кинуться на дряхлый матрас. Сотрудник приюта, немолодой мужчина в задрипанном коричневом фартуке, подозвал Лину к себе грубым окриком: — Эй ты, мисс без имени! Нечего прохлаждаться! Старик Джонсон просит перетащить кирпичи к нему на дом. В город чеши, Мэйсон-стрит, дом двенадцать плюс один, квартира десять. Он сам тебе всё объяснит. А ну марш! Лина подобрала полы пальто и двинулась к выходу из приюта. Дети, тоже занятые разного рода работой, бормотали вслух вещи вроде: — Опять к Джонсону... Он даже с кровати встать не способен, не то, что кирпичи таскать! — Он их только откладывает, и всё! После этой фразы послышался оглушительный гогот, а вслед за ним сердитый окрик человека в фартуке. Дети продолжили болтать, но уже тише: — А эта безымянная... Заносчивая больно, если нет документов. — Бездомная шавка... Слишком хороша для отборки! Больная, как шляпник, и никакого обаяния! Если она будет продавать свою задницу в городе, я целый фунт отвалю! — Да кому она нужна... И фунта у тебя никакого не будет! Приют стоял мили за две от города, недалеко от маленького крестьянского посёлка. Названия обоих мест Лину не интересовали. Сельская местность... М-да, так себе вид. Несколько домишек, крытых соломой, три-четыре загона для скота, пара конюшен. Позади деревни гоняла воду из ручья мельница. Повсюду стоял стойкий аромат сена и парного молока. Только вот приютских туда не пускали. Миссис Дженкинс говорила, что нечего детей соблазнять всем готовым, пусть зарабатывают честным трудом. Старая жадная лицемерная скряга, сама-то сидела, ничего не делала, газеты только читала да покрикивала. По воскресеньям всех детей водили в церковь, расположенную рядом с приютом. Лина слушала службу в полусне, ведь заново верить в бога совсем не хотела, а уж тем более находиться среди этих угнетателей. Не зря же в «Безбожнике» она читала, что религия — основа рабовладельческого капиталистического строя. С её помощью можно легко заставить человека терпеть любые невзгоды, лишь бы только он заткнулся.. Новую одежду ей взамен изношенной старой дали достаточно быстро. Серое унылое платье с бантом на горле, гольфы до колена, туфли и коричневое траншейное пальто. Всё это Лина приберегла на случай того, что придётся скрываться. Спрятать обновку под матрасом — дело нехитрое. Еле промытые мылом волосы ей приходилось каждый раз скручивать в узел и закалывать наверху. Иначе её могут и неряхой назвать, а это для леди совершенно недопустимо. Лина видела как-то: на старшую из приютских повесили табличку с готической надписью «Неряха». Так она весь день проходила.       Мимо посёлка ходить и каждый раз на него смотреть Лине было скучно. Пейзаж ей уже приелся. Пыльная тропа, ведущая в город, была прогрета летним солнцем. Всё какое-то туберкулёзно-жёлтое. Или это восприятие полетело... Ладно. Всё жёлтое, и точка. Только и успевай считать шаги. Двести шагов до города. В городе уже всё пыльно-серое, с проблесками коричневого. Высокие многоэтажные дома, чем-то похожие на средневековые, грязные заплывшие улицы, осунувшиеся гротескно-искорченные прохожие. Улицы здесь запросто опознать по указателям, только главное — сообразить, где нужная. Мэйсон-стрит, Мэйсон-стрит... Так... В начале Лина пошла по Уолл-стрит, возле указателя повернула направо, на Белл Лэйн, прошла до бакалеи, повернула на Шторм-Роу, шагов пятьдесят по ней. А вот и она. Мэйсон-стрит. Ноги её уже устали петлять. Лина не сомневалась, что проблемы с ногами её ждут совсем скоро. Столько бегать и ходить с её здоровьем — совсем не безопасно. Так... Дом тринадцатый. Англичане — народ суеверный, поэтому это число на домах не пишут. Дом относительно чистый, в коридоре несёт свежей зелёной краской. Квартира десятая где-то в конце третьего этажа. Подняться по липкой от серо-синей краски лестнице не сложно, но Лина уже задыхалась. Она и так устала, а здесь ещё и в горку идти. Конечно, лифт здесь есть, но он давно сдох. А вот и квартира десять. Лина собралась с последними силами, лихорадочным жизненным потоком уходившими от неё, и постучала в дверь. Раздалось глухое «Войдите», и дверь можно было толкнуть совершенно спокойно. М-да, квартирка была так себе. Глазу даже уцепиться не за что. Узкий пыльный коридор, несколько обшарпанных дверей. Ага... В гостиную вела арка, облезлая и потрескавшаяся. Чёрт, безумно хотелось выпить. Хотя бы дрянного вина, чтобы забыться хоть немного. Вряд ли старик Джонсон здесь такое держит. У-у, жадина! Если он даст ей немного денег, то всё заберёт миссис Дженкинс. Даже на гнилое пиво не останется. Дикое, наверное, зрелище для этого времени — десятилетняя девчонка пьёт на брудершафт в местном пабе! Вот потеха! Может, действительно пройтись до паба и хотя бы пивка спросить... Тьфу, потом полисмены могут сцапать. Проходили. А если в том же пабе танцевать за деньги? Уже лучше, но местные леди и джентльмены будут смотреть как на шлюху. И это проходили. Но рискнуть уже можно. — Ну что ты стоишь, как неприкаянный? Говори, зачем пришёл? — поток мыслей нарушил громкий хриплый голос. Точно... Хозяин не ждёт, пока Лина выстроит планы на грядущий день. Она поплелась в гостиную. Лина возникла в арочном проёме и вбилась в его край. Мистер Джонсон, судя по всему, уже переодетый в рабочий комбинезон, запачканный цементом, стоял к ней спиной. Не скажешь, что старик. Худой, как жердь, но поджарый. Волосы совершенно седые, кое-где вылезли клоками. Мистер Джонсон развернулся, и его жёлтое лицо со впалыми щеками исказилось от ужаса: — Девчонка... Совсем сдурели! У них что, запас крепких мальчишек закончился? Так я дом никогда не закончу! — он подошёл ближе, постепенно успокаиваясь и оценивая ситуацию: — Знаете, юная леди... Держите свой пенни и идите домой. Мальчишкам я по два пенни даю. Про вас говорят, что вы без имени ходите. Это ж как так вышло... Ступайте, юная леди, и да поможет вам господь. Поможет или нет, это уже другой вопрос. Лина убрала деньги в карман пальто. — Мистер Джонсон... — она решилась на рискованный вопрос, хоть и предполагала, что маленькие леди о таком не спрашивают. — Не подскажете, где в городе находится паб? Ожидаемая реакция. Мистера Джонсона как привинтило к полу гостиной, и кровь отхлынула от его лица. Шок налицо. Не каждый день к тебе домой заявляется оборванная девчонка и спрашивает, где здесь можно выпить. Шаблоны сломаны напрочь, ведь леди даже не думают об алкоголе. Они даже газет не читают. Нет, миссис Дженкинс не в счёт. Всё пролистывает сама, без цензуры мужа, которого у неё нет. Дети в приюте между собой рассказывали, что был муж. Мол, был дед да помер, под конец жизни уже слепой и жутко злой. Никто не вспомнил о нём с одной холодной зимы. Соседи не стали его тогда хоронить, только доски достали и заколотили двери и окна. Чёрт, мистер Джонсон так ничего и не ответил! Лина сухо попрощалась и покинула квартиру. До приюта она уже еле ковыляла. Все мысли о пабе и выпивке из её головы как выветрило, ведь деньги всё равно придётся отдавать до последнего цента. У-у, старая скряга Дженкинс! Сама она как-то бахвалилась, что деньги отдаёт на благотворительность. Конечно! Использовать одних детей как бесплатную рабочую силу, чтобы обеспечить хорошую жизнь другим — потрясающий план! Хотя... Не факт, что жизнь у них хорошая. Может, всё разворовывают на местах. Ночью, пока все спали в общей комнате, кишащей клопами, Лина проверила обновки. Всё на месте. Никто ничего не украл. Подозрительно как-то. Она поправила тощий матрас и улеглась. Миссис Дженкинс даже спрашивать не стала, сделана ли работа или нет, а просто забрала одинокий пенни. Ну и ладно.       Прошло ещё неизвестно сколько времени изнурительного труда прачкой, сапожницей и ещё много кем. Лина уже боялась смотреть на свои руки — сухие, с шелушащейся кожей, с тонкими прожилками вен. А ведь тогда, до рокового казино, она старательно за ними ухаживала, смазывала кремом, мазями. Волосы её сбились в совершеннейшие колтуны, которые только обрезать под корень. Сгорбившись над очередной парой сапог, Лина страдальчески поморщилась. Она помнила, как мать её обкорнала под самый корень. Самой это сделать уже будет в разы сложнее. Голова аж заболела от мучительных воспоминаний. Всё. Пора бежать отсюда. Работа уже опостылела до зубного скрежета, до вздувшихся на руках и лице вен. Миссис Дженкинс со своим ханжеством теперь напоминала не женщину, а какое-то дикое существо, раздражённо брызжущее ядом, готовое отправить на каторгу за любое отступление от её постулатов морали и нравственности. Кстати, об этом: на Лину не так давно едва не напали мальчишки постарше. Они зажали её возле кочегарки, куда надо было отнести обрезки ткани. Ух-х, как же мерзко тогда пришлось... Они задрали ветхое платье, руками пролезли между ног... Мерзость, мерзость, даже на языке противная горечь. Хорошо, что выдали хотя бы гребучие панталоны. Лина уже и ругаться английским матом выучилась. А что делать, если иначе не получается? Только мат у них был какой-то скудный. От нищих в Москве она порой слышала такую забористую ругань, что уши в трубочку сворачивались. Тогда она этих мальчишек-недонасильников, конечно, отпихнула. Да так, что один упал на угли и хорошо обжёг себе зад. Миссис Дженкинс, как и следовало ожидать, обвинила во всём произошедшем Лину. Мол, маленькая шлюха, сама виновата, спровоцировала, божья кара на тебя пала! Тьфу на это всё! Она сбежит, и никто ей не указ. А тот случай забылся быстро, ведь подобное уже испытала. Публичный дом, Саратов, первый клиент. Надо было всё спланировать как следует. Сбегать надо, конечно же, ночью. Максимально бесшумно, чтобы никто не поднял тревогу. Перед этим спереть у кого-нибудь сумку, а потом пролезть на кухню и наворовать еды. В этом-то она почти профессионал. Ага... Весь план коту под хвост! Приют старательно запирался, кухня под замком. Вокруг непролазный забор, а возле дверей всегда сидел охранник. Нет, конечно, можно попробовать сбежать во время службы. Мол, женские кровотечения начались, в уборную бы. Только вот их не наблюдалось. Но можно и наврать с три короба. Но служба проводится утром, а утром ты будешь у людей как на ладони. Этот план Лина забраковала. Окончательный вариант она придумала такой: сбежать ночью, переодевшись в новое платье. Она прихватила только с собой сапог, чтобы было куда складывать еду и деньги. Сумку-то ни у кого не стащишь. Ей придётся импровизировать. И легенду себе получше выдумать. Самый лучший вариант — притвориться, что страдаешь амнезией, и помнишь только то, как бежала за поездом, подскользнулась и упала. Ни прошлого, ни имени, ни родных — ничего нет. Решено. С завтрашнего дня начинаем новую жизнь! И плевать, что нет календаря! На такой волне даже настроение приподнялось, и работалось Лине гораздо легче.       Наконец-то наступил долгожданный вечер. Лина, накрывшись ветхим одеялом, старательно притворялась спящей, пока миссис Дженкинс гасила свет в общей комнате. Один за другим исчезали в жидком мраке викторианские газовые лампы, будто свет у них похищал злобный незнакомец, чтобы во всём мире царила тьма. Нет, в данном случае это злобная незнакомка, которая гасит лучи безбожного прогресса, лишь бы оставаться во тьме мракобесия. Вот что значит, «Безбожника» зачитывала до дыр, уже цитировать можно! Лина пролежала так под одеялом где-то час, дождавшись, пока уснут абсолютно все. Матрас она отодвигала как можно тише, а переоделась совершенно бесшумно. Волосы ей снова пришлось заколоть, ведь ножницами она не сможет обзавестись в самое ближайшее время. Лина ещё немного полежала, обдумывая всё и внимательно прислушиваясь к шорохам в комнате. Первый этап плана прошёл без проволочек. И почему-то не было никакого волнения, как то бывает в таких случаях. Наоборот — Лина была полна уверенности в том, что всё получится. Нельзя было мешкать. Лина быстро надела тренч-кот и на цыпочках вышла из комнаты. Чёрт, общая комната на втором этаже. Надо было ступать, как мышь, и пусть только попробует хоть одна ступенька скрипнуть под каблуком! Лина ступала осторожно, боком, держась за стену. Ступенек-то так много. Штук тридцать. Как же медленно продвигается план... Ура! Первый этаж. Комната со швейными станками закрыта на шпингалет, но с ним разобраться нетрудно. Тянуть медленно, чтобы не щёлкнул и не перебудил всех к чертям собачьим. Уф... Дверь открылась. Лина проскользнула к станкам и проворно схватила из ближайшего ящика, какие стояли возле каждого стола с шилом дратвой и прочим, крепко сшитый кожаный сапог. После чего быстрее молнии она выскочила прочь и закрыла дверь, забилась в угол возле входа на кухню и подождала немного. Ожидание, пусть и краткосрочное, для её истощённого разума длилось часами. Всё. Хватит ждать. Теперь главная задача — выбраться за пределы приюта. Через главный вход был совершенно не вариант, поскольку охранник там дежурил круглосуточно. Сейчас он, конечно, спал, но рисковать всё равно не стоило. Но был в приюте и чёрный ход, куда выносили мусор и обрезки. Дверь только плотно закрывали на тот же шпингалет. С ним проблем уже не было. Лина постаралась открыть дверь максимально бесшумно, чтобы эта деревянная каналья и не думала скрипнуть железными петлями. Сквозь узкую щель, через которую Лина вполне могла протиснуться со своей худобой, просочился серебристый лунный свет. Ещё немного, и свобода! Лина осторожно закрыла дверь и выбралась на свет. Вокруг стояла оглушительная, но вместе с тем очень умиротворяющая тишина, нарушаемая лишь частым стрекотанием сверчков и нежным тонким пением соловья. Небо над головой было пыльно-синее, с брызгами звёзд. Вдалеке простирался спокойный мягкий пейзаж сельской английской местности, наполовину закрытый приютским забором. Только бы пересечь его, перелезть на свет божий, как говорится. Один из приютских мальчишек сказал, что пара прутьев у этого забора расшатаны и через них можно пролезть. Сам он же потом исчез без вести спустя несколько дней. Сбежал, видать. Лина решила пойти по его стопам и быстро отыскала проблемные прутья. Их надо было только немного раздвинуть в стороны, после чего протиснуться вперёд. Так она и сделала. После чего, едва опомнившись и задохнувшись от чувства свободы, она подхватила украденный сапог и сквозь высокую траву тихо зашагала прочь.       Наконец-то свобода. Снова колющая трава под подошвами туфель, треплющий волосы и платье ветер, высокое розовоеющее небо над головой. Снова эта пустота вокруг, только теперь не гнетуще-давящая, а скорее воздушная, ватно-пуховая. Лина поняла: она только и делает в последнее время, что бегает. Всё время от кого-то и всё время в никуда. Хоть бы оторваться, скрыться, исчезнуть с радаров. Хорошо, что она успела прихватить чёртов сапог. Переночевать можно было и под открытым небом, только это надо делать в поле, а в лесу могут растерзать хищные звери. Бр-р-р... Да, ей придётся спать на земле, но она хотя бы хранит солнечное тепло, которым успела напитаться днём. Не одеяло, конечно, но и не то убогое покрывало из приюта. Дикий дефицит тепла. Скоро осень. Если так продолжится и дальше, то теплонищета будет неизбежна. Соседка-кошатница Зинаида Васильевна всегда говорила, что осенью и зимой особенно в моде обнимать тёплых котов. Сама она пару раз звала Лину в гости, и её дюжина котов действительно очень согревали. Сама соседка только и делала, что гладила их, запускала руки в меховые животы. Да, котам жилось несколько проще. Им неведомы все тяготы этого переменчивого человечьего мира: война, насилие, голод. А коты, особенно когда они тёплые и сонные — вещь постоянная. Как-то в гостях у соседки один кот цапнул Лину за голень. Больно и до крови. «Когти могут впиться в ногу, но она, поверь, не сердце! — заявила тогда соседка, накладывая льняную повязку. — Кошки так не ранят, как людишки иногда...» Она была права. Люди нанесли много ран, и не все поддались заживлению. Лучше всего будет закрыться в себе и не доверять никому. Не верить никому, в том числе и собственным порывам. Все люди жестоки по сути своей, всеми движет жажда власти и обладания. Ей стоит бояться всех, в особенности мужчин. Сколько она видела в публичном доме девочек её возраста... Теперь она уподобилась им, пусть и еле держалась в своём положении. Главное — снова не упасть в эту яму, из которой уже не выбраться никогда. Сделан очередной поворот, порушена очередная уловка. Никому больше её не пленить, не заставить работать на себя. Не для того крепостное право отменяли и раскулачивали, чтобы ещё был наёмный труд. У-у, капиталисты треклятые! Лина резко остановилась и сплюнула в траву, выражая искреннее презрение к западной буржуазии. Только вот одно плохо: документов при себе у неё не было. Какая печаль! Лина вдруг вспомнила, что между собой приютские её называли Джейн Доу вместо того, чтобы унизительно именовать её «безымянной» или более деликатным «Little Miss No Name». Интересное имя, можно и взять. Не быть теперь Ангелиной Поляковой, только Джейн Доу.