Ставлю всё на чёрное

      Лина снова бежала после коротенького отдыха. Невиданная лёгкость во всём теле. Свободна! Снова свободна! Невидима и свободна! Лина снова бежала по зелёному душистому лугу, сминая подошвами туфель влажные от росы травинки. Теперь она уже не чувствовала страха, ведь приют и посёлок были уже вне досягаемости. Она снова остановилась. Над головой горело всё то же розовато-лиловое небо с едва уловимыми тонкими переливами недавней радуги, которая стряслась после вчерашнего дождя в ясный день. Такая редкость для Англии. Лина в глубине души чувствовала, что будет долго ценить эту радугу. Хотелось взглянуть на неё ближе. Прикоснуться. Содеять прикосновение. Она вполне могла быть теперь маленькой юродивой, путешествующей по старой недоброй Англии на повозках с сеном, курами, томатами. Она могла бы обучиться резьбе и маленьким перочинным ножиком выстругать себе флейту, чтобы играть на ней и получать звонкие монеты. Только вот юродивой — громко сказано. Те обычно помешаны на религии и сходят с ума. Так лицемерить — себя не ценить. Лучше уж быть просто маленькой бродяжкой. Воровать она уже научена, не пропадёт. Только вот беда: если зима, то что делать? Надо точно где-то зимовать, в каких-нибудь съёмных квартирах, если такое понятие в Англии вообще есть. А если нет... Что ж, тогда её бродяжная жизнь кончится ещё поздней осенью. Пессимистично, конечно, но против жизни не попрёшь. Лина собралась с духом и снова двинулась куда глаза глядят. Луг постепенно сменился очередным полем, и оно отчего-то показалось знакомым. Снова статически-мёртвый пейзаж и колышущиеся сами по себе травинки. Неужели идёт той же тропой? Вряд ли. Прежде было поле, потом Лондон, от него хрен знает на сколько миль и куда отправили, приют, и теперь опять мёртвое поле. Будет вообще весело, если она не найдёт никакого пристанища и одичает. Интересно, что скажут эти чопорные леди и джентльмены? Потешаться над ними — одно удовольствие, не иначе. Нет, поле не то же. Просто очень похоже. Все они одинаковые. В России точно так же. Движутся только растрёпанно-вычесанные облака над головой, медленно, розово-золотой краской всё больше растекаясь по небу. Лучше просто забыть обо всём, идти и идти, пока ноги не устанут. Забыть о голоде, унижениях. Нет, а если всё получится, и она сможет выбиться в люди. Нет, в школу не хочется. Там учат всякой ерунде вроде уроков нравственности, чистописания и акварели. А тому, как выжить, заработать денег и открыть своё дело, не учат. Эх, было бы здорово открыть свою лавку со сладостями... Мало того, что деньги приносит, так ещё и вкусности регулярно подпадают. Ещё и люди довольны. Чёрт, зачем она только подумала о сладостях? Лина остановилась и облизнулась. Нет, если она дойдёт до города и сможет стащить с прилавка шоколадку, то будет просто прекрасно. Нужно хотя бы к ночи добраться до города. Только ей не хотелось, чтобы её схватили снова. Хотя, казалось, такой опасности не было. Пейзаж был слишком статичен, будто одинокий кадр синематографа. Да, и там Лине доводилось побывать, и Веру Холодную увидеть. Во многих деталях своей внешности Лина прежде равнялась именно на неё. А теперь и равняться не на кого... Какие здесь звёзды мирового экрана? Одинокие английские фермеры? Очень смешно. Ей придётся выстраивать свой собственный образ и характер, не подражая никому. Тяжёлая вещь, ведь надо разобраться, какие черты ты воплощаешь собой, какие в тебе достоинства и недостатки. Взвесить их, поставить себе определённые цели по выправлению небаланса. Максимально отделить себя от кумира, убрать всё то, что ты переняла от него. Сложная работа, требующая долгого времени. Ну вот оно и подкатило, пока идёт по пустынному полю самая одинокая девочка на свете. Лина смотрела вокруг и выстраивала расплывчатые суждения о себе. Прежде она была Ангелина Полякова, двадцати пяти лет от роду. Ветреная, легкомысленная особа, не чурающаяся пороков прежнего общества. И в казино торчала, и красилась, и спала с кем попало из категории толстосумов. А сейчас... Бездомная безымянная босячка. Ух ты... Прям футуризм какой-то. Аллитерация получилась! Товарищ Маяковский, оцените! Всё-таки... Как смеют они, все эти силачи мира сего, решать за женскую половину мира, что им делать? Указывать, где их место, якобы у их ног и переднего шва их брюк? Смеют, просто потому что имеют власть. А как известно, даже капля власти развращает людей. Впрочем, у Ангелины Поляковой и тогда не было никакой власти, а нынешняя Джейн Доу в унизительнейшем из положений. Надо приложить всю силу характера, чтобы выбраться и устоять посреди гнилостного болота. А перспектив как-то не наблюдалось. Что ж... Если их не дают просто так, отнимем их силой!       Лина остановилась, чувствуя, как ноги наливалист тяжестью, присела среди высокой травы и вытянулась. Надо было отдохнуть буквально несколько минут, а потом идти дальше. Интересно, в приюте уже засекли, что её нет? Если за это время успеют обыскать все окрестности… Ладно, чёрт с ними. Она закрыла глаза. Память услужливо включила обрывки недавней жизни — проснувшись, она сразу же заметила, какой пустой и заброшенной казалась теперь местность, куда она попала. Если бы не надетое свежее платье… Нет, её точно не искали. А тогда… О чём она думала? Вспоминала ли? Смотрела ли на что-нибудь по сторонам? Точно — нет. Даже когда она увидела того, кого схватила за руку, он был совсем другим… Теперь память терзали смутные обрывчатые картины. Они возникали так медленно, словно кто-то из ярких ранних картинок пытался спрятаться, но был выловлен и разоблачён, и его неумолимая память безжалостно давила с усилием всех десяти тысяч фантомных мышц. Полутьма, лица, измождённые и усталые, с трудом понимающие, кто с кем говорит. Какой-то странный ответ, почти не запомнившийся, — кажется, да… Но он остался непонятным — или ей просто не удалось его восстановить, или она просто упустила возможность его услышать. Дальше всё стало просто. Боль в ногах прошла, и можно было выдвигаться. Только внезапно зашуршала трава. Лина попыталась посмотреть туда, где шуршало, чтобы убедиться, что это не сон, не фокусы её расстроенного мозга, а что там действительно кто-то есть. Получилось очень не сразу. Шуршанье приближалось — очень медленно и осторожно, как будто кто то шёл с длинной палкой. Но это вряд ли. Шуршит что-то маленькое. Зверёк, может. Лину охватила неясная тревога, которую почти невозможно было объяснить. Она вспомнила чьи-то слова — да нет, наверное, врали просто — «здесь повсюду ходит одно и то же». Эти слова навели её на мысль, которой она раньше не придавала никакого значения, только подмечала всякие мелочи, которых раньше просто никогда не замечала. И эти мелочи оказались чрезвычайно важными. Она вдруг поняла, куда ей надо идти. Прочь от треска травинок, но ноги как приросли к разогретой рассветным солнцем земле. А когда шорох травы стал совсем громким, Лине удалось увидеть источник шума. Там оказался... Котёнок! Надо же, какая прелесть! Крошечный, буквально в две ладошки умещался! Пушистый, с серыми пятнышками... Такого и с собой взять не жалко. Нет, жалко. Жалко оставлять такую кроху на произвол судьбы. Теперь не придётся скитаться в одиночестве. Рядом будет хотя бы кто-то, пускай даже очень маленький и беззащитный. Лина осторожно укрыла котёнка полой тренча и прижала к груди. Неведомое доселе чувство разгорелось внутри. Она помогла кому-то, пожертвовав частичкой себя, тем самым прибавила себе положительной кармы. Она проявила милосердие. Проповедник наверняка скажет: очистилась от грехов. Возможно. Да, они видят каждый грех на её душе. Проституция, алкоголь, наркотики, азартные игры. Наконец-то она поняла: её на этой земле никакие корни не держат. Прежде была русской пролетаркой, теперь легко вошла в роль английской нищенки. Хотя на пролетарку Лина тянула плоховато, пусть и перебивалась стихами. Революция смела почти всех кавалеров с деньгами, приходилось сидеть у МАССОЛИТа и клянчить место. Кое-как она выбилась и сумела наладить писательство, но денег всё равно получала мало. Везде она приспособилась, не хуже таракана. При любой погоде Лина была внутренне свободна, при любых возможных мировых невзгодах не примкнула никуда, тем самым не сковывая себя условностями. Всё она оставила в прошлом, наотмашь хлопнув дверью прожитого этернитета. — Я никому не должна и никому не верю, — вывод прозвучал убедительно и решительно, с некоторой долей декадентского пафоса. С котёнком оказалось путешествовать куда веселее. Его можно сунуть в сапог, пусть сидит там. Маленький, совсем ручной. Видать, от хозяев сбежал. Надо будет этот сапог превратить в сумку, привязать к нему верёвку какую. А то в руках таскать устанешь. Правда, не наденешь котёнка на верёвочку, куда тащить-то? В другой раз сделаем. Это ведь и не котёнок даже, а просто теперь маленький член новой семьи, тёплый и пушистый. Просто маленький пушистик. Не будет от него никаких хлопот. И звать его просто Барсик. Так-так, выходит, она опять будет думать о будущем. Интересно. Но надо готовиться к будущему, прошлое-то такое запутанное… Всё же надо поесть, о чём она только думает… О чём это она думает? Ах да, котёночек. Откуда он бежал и как далеко его дом? Не узнать никогда. Таких Барсиков по Англии миллионы, только зовутся они Том, Китти и так далее. Бывают и особенные, например, Боб. Был тут один такой. Полудикий и страшный. Ему приютские глаза выкололи, гады. Барсик теперь всем своим видом он выражал понимание. Ещё и мурлыкал что-то. От кошачьих глаз не спрячешься. Всё видит. Особенно если рот открыт. С ним, конечно, можно играть, но лучше всё же не надо. У многих аллергия. Его к Бетховену подселили. Или нет? Постепенно поле сменилось экранно-ровным пейзажем города вдалеке-вдалеке, чуть розовели нежно-персиковые, размыто-мылистые очертания домов на контрастно-ярком горизонте. И уже гораздо больше не совпадало с картинкой в экране — так мог смотреться в комнате перевернутый бинокль, который показывает то, что происходит сзади, или зеркало, которое показывает ваше отражение. Зеркала — не выдумка Зазеркалья, а очень точное отражение того, во что мы превращаем мир вокруг себя. Очередной околосредневеково-викторианский город, решила Лина. Живущий в атмосфере не утраченного до конца прошлого века кошмара. Расплывчато и чуть многобожно одновременно. Даже названия его знать не хочется. Интересно, чем тут люди живут? Может быть, не пьют уже много веков? Или уже не говорят друг с другом — телефоны? Да нет, до такого, наверное, и тогда не дошло… Интересно другое — города ведут себя так, будто помнят о времени, когда вокруг было мало здравого смысла, мало относительно нового и настоящего. И кажутся чуть не фантастическими мирами, воссозданными прямо по историческим чертежам. Еще один прокол в работе зеркального мастера — они просто не в силах исправить эти огрехи природы, потому что сама природа — это только искаженная проекция, эхо реальности, ускользающей навсегда… Люди за это и ненавидят её. Говорить не хотят. А во всём этом причудливом, но жизненно необходимом для существования мире живут только зеркальные люди. А зеркала — как первые города. Архитектура реальности — просто бумага и композитный пластилин. А на бумаге все точно так же: помпезность фасадов и нищета копеечных магазинов, порядок и хаос, честные и безнравственные выборы и искусственное насаждение кары небесной. Город постепенно вырастал на горизонте, становился всё чётче. И что-то подсказывало, что здесь придётся остаться на некоторое время. В России в этом плане было лучше: уехал в другой город, и всё, тебя хрен найдёшь. Как в том анекдоте: «Представляете, моя жена нашла меня через двадцать лет в соседнем городе! — Нормально надо прятаться, а не в соседних городах».       Город совсем не отличался от того, куда Лина бегала за поручениями. Видать, у англичан вообще нет чувства разнообразия. Или это она плохо разбирается во всём этом? Скорее, второе. Вообще у человечества чувство юмора специфическое, но сейчас Лине было не до шуток. Она понимала, что самое лучшее — это оставаться в тени. Поэтому она отправилась в район, где приличные люди не ходят, находившийся в самом начале дороги. Сначала она сделала крюк, чтобы заглянуть в окна домов и поглядеть на жизнь изнутри, а потом свернула в проулок — узкий, как тоннель. Там она чувствовала себя в безопасности. Барсик в сапоге жалобно мяучил, и это буквально рвало сердце. Два обездоленных, голодных существа. От усталости и голода Лина еле держалась на ногах, но шла вперёд еще решительнее, чем прежде, хотя теперь у неё прибавилась ноша, а сил убавилось. Но теперь она знала, зачем и куда идёт. Если страх и ненависть бывают настоящими, то самый страшный страх — то, ради чего человек, оказывается, живёт. С ненавистью понятно, это вполне объяснимо. А страх? Лину, кажется, никогда не страшила мысль о небытии. Дожили: теперь ударились в философию... Барсик, держись, скоро будет еда! Лина ненадолго остановилась и, сунув руку в поставленный на землю сапог, поласкала котёнка, отчего тот сразу начал к ней ластиться. Лина двинулась дальше. Улицы, улицы, улицы. Повороты, перекрёстки, повороты, и видно было, как росло благосостояние горожан. И дома поцивилизованнее, и дороги залиты асфальтом. И церкви стояли, на своём пути Лина поймала где-то штуки три. И возле каждого ящик для пожертвований! Пожертвования... Пожертвования... Идея! Не пропадут же бедняки, если немного взять оттуда? Хотя до них всё равно ничего не доходит, так что можно брать смело. Дождавшись отсутствия людей поблизости, Лина сунула туда руку и вынула несколько монет. Надо задобрить Барсика, купить ему еды, чтобы он привязался к ней. Значит, надо идти на рынок. А что едят домашние котики? Зинаида Васильевна часто давала ей кормить свою дюжину. Чем же... Говяжьи вырезки, печёнки, рыбка... Ещё творога можно дать... Нет, наверное, это всё стоит дорого. Надо поглядеть, что продают. А самой урвать себе немного хлеба. Так-с, надо из последних сил топать на рынок! Ну наконец-то на месте! Типичный рынок: куча крытых прилавков, за ними люди разной степени маргинальности, вокруг та же категория. Дети все оборванные, поношенные, и лица у них тоже поношенные. Лина, по-прежнему крепко держа сапог с котёнком в руках, пригляделась. Хлеб по пятнадцать пенни... Корм за один шиллинг... А у неё три таких шиллинга всего. Должно хватить, не может не хватить! Поставила сапог и подошла к прилавку с хлебом: — На пятнадцать пенни хлеба, пожалуйста! — ух, как уверенности прибавилось! Лавочник с непримечательным худым лицом взял из её рук одну монету и протянул где-то пятую часть буханки, пробурчав: — Это всё, на что вам хватит, мисс. Вот сдача, — он отдал ей три мелких монеты. Лина сунула хлеб к Барсику, но тот к нему даже не притронулся. М-да-а-а, жаль, что котики не едят хлеб... Корм продавец дал в небольшом бумажном пакете, без сдачи. Так-с, значит, мелкие бронзовые монетки — это пенни. Их в серебряном шиллинге двенадцать штук. Чудно... И как прокармливаться? Каждый раз покупать пятую часть хлеба, чтобы собрать целую? Или надо дать Барсику бутерброд с колбасой? Тогда ещё тратиться на колбасу, а это у англичан уже излишество. Люди вокруг, резко прибавившие в количестве, теперь сновали и суетились, как рой рассерженных ос вокруг раскалённого камня. Носились туда-сюда дети, стояли привязанные за ошейники собаки, и все орали, жестикулировали, смеялись и показывали пальцами невесть на что. Лине стало совсем не по себе — не то от мелькавших вокруг раздражённых лиц, не дававших сосредоточиться, на которых плохо читалась какая-то мысль, которая могла бы всё объяснить, — просто от всеобщего шума, от этой человеческой суеты. И от полутьмы, сразу сгустившейся под ногами. Вдруг Лина заметила среди резко рассеявшейся толпы двух несколько нищебродного вида подростков. — Это ещё что за малявка здесь бродит, а? — противно осклабился парень лет четырнадцати, с волосами цвета пакли парой выбитых зубов. По его походке и манере держаться было видно, что это один из мелких беспризорных авторитетов, устроившихся в городе и способных устраивать почти любую пакость, от мелкой кражи до поджога. — Нет, ты погляди, глаза какие… Ресницы тоже… Эй, не нюхай, дурак, запах ещё будет, — кинул взгляд на второго. — Вам-то, сэр, какое дело? — Лина старалась держаться достойно: с саратовской уличной шпаной она и дома зналась, правда большей частью от них улепётывала. Вскормленные молоком из бутылочки с мышьяком и сиропом из опиума, английские дети были насквозь отравлены и выплёскивали агрессию, накопившуюся за годы наркотической дрёмы. — Мальчику завтра в школу, — саркастично сказала она, стараясь говорить спокойно, но в глазах её, была уверена, пряталось недоумение — почему, собственно, она делает ему замечания? Уходить надо. — Деньги сюда давай, — угрожающе протянул другой парень, озираясь по сторонам. Он был примерно того же возраста, чернявый, с двумя выбитыми зубами. Одет, как и первый — грязно и рвано. Такой же шлёпнутый, на шее — дешёвый золотой крестик. Лине захотелось снять его и кинуть под ноги, хотя она не понимала, зачем. Это показалось бы им обидным, оскорбило бы их религиозные чувства. Ой-ой-ой! — Смотри-ка, Билли! — гаркнул первый. — Она школьница! Вся такая выглаженная, выкорсеченная! Шить, готовить учат? Или вы, дуры, и этого не можете? Как только она сумела распознать смысл их слов сквозь тернии лютого акцента? Произнесённые с такой уверенностью в собственной безнаказанности, они действовали как яд в разбуженной и клокочущей массе, которая, не обращая внимания на её непонятно отчего растущее раздражение, покорно пускалась в ход. — У меня нет ничего, джентльмены, — сказала Лина, для пущей важности поджав губы. Она говорила, конечно, уже не как чистая англичанка-аристократочка, а как провинциалка, но потом резко выправилась: — Я не имею никакого отношения ни к школе, ни вообще к образованию. — Гляди, какая важная птица! — Лина прицелилась и дёрнула за привязанный к поясу парня кошелёк и поспешно сунула в сапог. Всё это она проделала в пару секунд. — Ах ты падла! Вот ты как! Обворовала нас, Фрэнк! А ну иди сюда! — они окружили её со всех сторон. В руке первого она заметила рваное горлышко бутылки. Второй взял её за подбородок и поднял ей лицо. Лине захотелось отбросить его руку, брезгливо спрятать глаза, убежать… Но она знала, как на это отреагируют — и не хотела платить жизнью. Надо что-то придумать... Страшно... Страшно! Но делать нечего, надо смотреть и терпеть — какое-нибудь более или менее вежливое действие помогало продержаться… Ужасно хотелось потереть глаза или чтобы её ударила тяжёлая дубинка, и она даже не возражала бы, когда ей ткнули бы в лицо горящей головнёй или опрокинули бы на неё всё, что осталось от камина. Внезапно Лина почувствовала дикий смрад палёного. Больше всего он походил на запах горящего дерева. Краем глаза глянула: так и есть! Но когда это случилось? Чёрт... Чёрт... Чёрт... Нет... Блять! В панике огляделась. Горит. Горит рынок вокруг неё, перекидывается на проклятых малолетних бандитов, поджигает их, они с криками и матами пытаются как-то себя потушить. Бегут люди, кричат о помощи, кричат-кричат-кричат! Вместе с паникой буйно цвело и злорадство. Эти мрази получат по заслугам, только самой бы вылезти! Лина едва держалась, чтобы не закричать. Она чувствовала, как зубы стиснуты до предела. Глаза предательски слезились от дыма, а нос закладывало. Подростки, сгорая заживо, катались по траве, пытаясь сбить пламя. Пока они волновались только за себя. Лина думала перескочить через пламя, но внезапная столь глупая мысль резко угасла. Котёнок в сапоге жалобно замурчал. Он боится огня, конечно... Самой страшно до одури! Стоять. Стоять, пока кто-то не придёт на помощь. Не кричать. Если будешь орать, будет ещё хуже. Не плакать от страха, ведь девочки не плачут. Навстречу бежали люди в красной форме — насколько могла разглядеть Лина сквозь режущий луково-лезвийным ядом глаза дым — пожарные. Что-то громко кричал главный из них, Лине не было слышно из-за рева пламени, но она поняла, что голос мужской. Наверняка что-то в духе: «Спасайте ребёнка!» Лину немного покоробило такое обращение, ведь ребёнком она себя не чувствовала. Но какая, к чёрту, разница, кем ты себя чувствуешь, ведь люди судят только по внешности! И если ты выглядишь отлично, пусть даже на тридцать пять, это будет хорошим тоном, и тебе будут подражать. Силуэты пожарных приближались, и от них отделился один, лихим прыжком перепрыгнувший через пламя. Жмурящиеся глаза совсем выело дымом, и Лина ловила только очертания. Всё пространство меж веками отчего-то повалилось набок и подёрнулось темнотой. Тому, кто думает, будто ничего страшного не может случиться с человеком на пожаре, стоит в это время оказаться где-нибудь неподалёку от горящего дома или прямо в кольце. Тут же она почувствовала, как очутилась на руках у пожарного, а туман в голове начал рассеиваться. Хорошо, что украденные деньги остались. Едва только её вынесли с рынка, Лина проворно спрыгнула с рук пожарного и со всех ног, всё ещё в состоянии временного шока, умчалась вон, наугад по улицам. Тот едва успел крикнуть: — Стойте, юная мисс, стойте! — Простите, сэр, меня мама убьёт, если я не вернусь домой! — отмазка совсем глупая, но вроде бы сработала. Надо было срочно смываться вглубь города, туда, где живут «отбросы». Туда даже полисмены не суются, не то что пожарные. Прочь, прочь, прочь от этого ужаса!