Ставлю всё на чёрное

      Что это вообще, к чёртовой бабушке, БЫЛО? Лина бежала и бежала, еле держа в руках сапог с пожитками. К чёрту этих пожарных, они потащат её к полисменам, личность удостоверять, а потом опять в приют! Заколебали! Дальше, дальше, и по барабану, что можно здесь заблудиться! Главное — прочь из этого гадюшника! Больше она ничего не боялась. Только вот огонь откуда? Неважно! Кто-то кинул окурок от сигареты, и понеслась! Куда, почему? Кусочек помойки, бутылка, пакет, да хоть камень… Все эти обломки, щепки и земля были вокруг. И очень странное ощущение во всём теле. Словно огонь внутри неё, искрил и трещал. Этот треск и дым на свободе страшнее того, который был внутри, опалял внутренности, лавой струился по венам, вычерняя кожу… Лину стали мучить страшные видения, похожие на агонично-бредовые: оскалённые зубы, дрожащий язык, горящие глаза… Она чувствовала, как чешуя рвётся под ударами кишащего блохами существа, чувствовала под ногой склизкую холодную землю, над которой ревел ветер, но так и не могла проснуться. При этом сквозь блуждающий полусон Лине чудилось, будто огонь в ней горит всё ярче и ярче. Она уже не понимала, наяву оно или снится. Вдруг пламя вспыхнуло вокруг с такой силой, словно ничего в мире, кроме него, не существовало. Дышать стало трудно, воздух со свистом вырывался из лёгких и сипел в крови. Подняв к небу голову, Лина увидела, что горят уже несколько соседних костров, сквозь их искры просвечивает тёмное небо, а костры горят всё ближе… Медленно она закрыла глаза и с облегчением увидела наконец синюю бездну над головой — на синем фоне проступили какие-то пятна, и все они двигались. Это шутка, какая-то глупая шутка! Пусть это будет сон, пусть это будет сон, и сейчас она проснётся от агонично-голодного бреда! И она открыла глаза. Видение исчезло, вокруг уже простирались нищие улицы. Кошмар какой... Барсик жалобно мурчит... Чёрт, надо покормить его! Лина быстро вскрыла пакет с кормом, и котёнок сунул туда голову, а сама же принялась уплетать хлеб. Наелась она буквально одним кусочком, если бы он был отрезан. Понемногу к ней стало возвращаться чувство реальности, но кружилась голова, и немного подташнивало. Вот это её жмыхнуло... Нельзя голодать так долго, а то будут галлюцинации. Не было никаких костров, никакого пожара! Ей просто привиделось это, когда она смотрела на небо. Да нет, сон. Просто сон! Но котёнку, конечно, лучше есть сухой корм, так ему легче. А что, она ведь почти умерла с голода, пока он там… Так, Барсик, полезай в сапог. Успеем ещё перекусить, не съедай всё сразу. Можно идти дальше. Небо близко к вечеру. Надо где-то найти ночлег. На улице ночевать Лине уже совсем не хотелось. Может быть, дойти до женского монастыря? Сейчас она его легко найдёт. Вон идёт старуха, даже с палкой. Иди за ней. Ага, щас! Нечего туда и носа совать! Одна голодная ночь на свежем воздухе – и всё, вот это «всё», будет преследовать её всю оставшуюся жизнь. Соваться в какую-нибудь гостиницу — ужасный риск. Опять её могут спросить о документах, которых нет. И опять куда-то убегать. Если честно, она уже набегалась за всё это время. Лучше уж укрыться в этом неблагополучном районе и не высовываться вообще. Не, ну иногда делать вылазки за едой и обкрадывать местных жителей. Лина поймала себя на мысли, что она мыслит как-то непродуманно, да и вообще не отличается дальновидностью. Что поделать, жизнь такая, и мы такие. Жизнь много раз её макала лицом в грязь, но ничему высокоморально ценному не научила. Наоборот, постоянно она её била и калечила. А Лина всё продолжала жить, как в молодости, когда всё было так понятно и просто. И вроде даже всё ясно стало про жизнь, про эту сложнейшую, многообразную реальность. Но жизнь почему-то снова заставляла выворачиваться наизнанку и чувствовать весь этот ужас. Страшнее всего, если в состоянии постоянного внутреннего позора потом вдруг начинаешь что-то смутно понимать и догадываться. Но этого уже не изменишь. Теперь Лине казалось, будто в её жизни чего-то не хватает, словно лучика света в тяжёлый, беспросветный день. Нет, хватает. Барсик в сапоге. Сидит и мурчит. Неизвестно, сколько она ещё блуждала, прежде чем добралась до кладбища за городом. Вот дела... Так глубоко на дно ещё не опускалась. Ночевать пришлось тут. Наверняка здесь есть место, куда можно забиться. Барсик, ты только не беспокойся, будет и на нашей улице праздник! Стройные ряды могил. Все с крестами, как обычно. Как будто по-другому от тел избавиться нельзя. Сжечь, например. Вместо кладбища с церковью построить школу или больницу. В Англии и так места мало, чего его тратить на какие-то коробки с людьми? Ничего себе! На могилы кладут сладости? Вот это везение! Лина поспешила к ближайшей могиле. Плевать на всё, на церковь, на мораль, есть охота! Она схватила с каждой могилы по конфете, которая больше всего приглянулась и сунула в сапог. Может, Барсика выпустить, и пусть он ходит рядом? Лина осторожно поставила сапог на землю. Котёнок выскользнул, но быстро начал тереться о её ноги. Он не хотел уходить. Оставайся, так и быть. Скучно не будет. Ищем, ищем место для ночлега... Ага, тут есть сторожевая будка! Туда она и залезла. Сырая холодная земля, вокруг туман, над головой едва живые доски. Так рубило, откровенно говоря... Лина поудобнее устроилась в будке, укрылась пальто, поставила сапог на пол. Барсик рядышком. Тоже спать хотел... Она сама не заметила, как уснула. Опять блеск лихих двадцатых снился. Подруги в бахромисто-ажурных платьях и с чёрными робингудовскими стрелками на глазах, пущенных стушёванным взмахом, танцевали в баре. Гремел джаз, бил по ушам, но от этого даже было лучше. Такая музыка всегда должна играть громко. Даже если это плохой джаз. Бешено-выкорченные танцы под аккомпанемент ломающихся шпильно-игольчатых каблуков, чокающиеся руки, нескончаемое «нет!», куртуазно-запретное «бонджорно». Развязно-необязательные взгляды, ласкающая губы рука, и другая, бегущая к колену. В зале стояло облако терпкого и чуть одуряющего запаха вина, а в мутных глазах танцующих крутился бешеным фокстротом лунный свет — розовый, лиловый и синий, такого же цвета глаза. Это, кстати, одна из девичьих привилегий — сидеть за тем самым столиком в голубоватой полутьме и ловить эти волны даже среди глянца, позолоты и помады. Между прочим, Мэрилин объясняла нам, кто так красит ногти, — безумие и нервный тик. Да какая она Мэрилин? Машка с Малой Бронной, вот и всё! Говорила: «Не забывайте, моя юная роза, что такие запахи и танцы бывают в Америке только в турах, хотя на своём жаргоне американских дам называют “роковыми женщинами”, и в Москве они тоже встречаются. Мне часто снится в темноте, как я стою в красном платье перед зеркалом, крашусь, смотрю в него — и вдруг слышу из-за плеча: “Ты — моя судьба. Ты — мой великий шанс”. Так и таю...». Что-то в этом есть, то же самое говорили в кружке «Магистериум» про «линию» Лины — но, ясное дело, здесь ничего из её слов не отражалось на её же внешних атрибутах. Она плясала, плясала, открываясь до полного душевного обнажения, когда, взлетая в перезвоне мелькающих бронзово-покоцанных браслетов, готова была почувствовать себя именно обнажённой — душа вырывалась из плена тела, окрашивалась тысячами переливов золота, в гранях её радугой сверкали бриллианты. А когда на смену танцу приходила изумительная пластика обнажённого тела в текучем мерцании этих светящихся глаз, вставала уже не плотская, а метафизическая подоплёка: сперва решительная, потом нежная, затем капризная, и всегда недостижимая, недосягаемая — так же недоступная и не твоя, просто оттого, что ты её не замечаешь. Всплывал всё тот же вопрос: на что тогда была вся жизнь? Именно на это. После ужасов царской России с её нищетой и церковным засильем новая власть стала глотком свежего воздуха, пьянящим до полуобморока. Но откуда теперь взять такую же свободу для духа? Куда она, на самом деле, улетучилась после ужасной катастрофы, когда всё пропало, не оставив после себя ничего? Лозунг свободы для России, настолько яркий и громкий, столько раз повторенный всеми станциями и машинами пропаганды, такой понятный, русский, один на всех, вызывал в душе поразительное эхо, из глубин которого и пробивались ответные звуки — теперь уже совсем других людей, слышанные разве что в мечтах…       Опять шумят над головой! Заколебали! Лина проснулась и едва не стукнулась головой о стену будки, проверила: сапог здесь, еда здесь, Барсик здесь. Неужели сторож пришёл? Опять её нашли. В этом можно не сомневаться. Лина подавила желание крепко выругаться, схватила вещи и... Стоп, там о чём-то говорили... Она затаилась, прижав сапог к груди: — Что творят с детьми эти магглы! Вон куда загнали! — голос был мужской, суровый, крайне взволнованный, но при этом раздражённый. Магглы... Это ещё что за народ? Разновидность особо жестоких англичан? Ей вмиг стало интересно их послушать. — Я тоже не предполагал, что всё так будет, — второй голос был старческий, точно мудрец какой-то. Таких Лина наслушалась, пока ходила на спиритические сеансы. Шарлатаны, правда, но жути нагоняли. — Скажите юной леди, чтобы она выбиралась, простынет же. Ей моказалось, или кто-то проявил внимание к ней? Лина скептически фыркнула: ага, проявят, а потом опять в приют или ещё куда похуже. Нет уж, лучше дальше бродить по улицам! Первый голос прозвучал ближе: — Юная леди, выходите немедленно. Да вы что! Надо ещё вас слушаться! Лина забилась глубже. Грубая подошва сапога впилась ей в живот. — Мисс, прошу вас, — старик вклинился. — Никуда мы вас не отправим, верно, мистер Руквуд? — Верно, — сквозь зубы согласился тот. Не отправят, значит. Нет, ну старым доверять можно, они по слабости ума не могут плести интриги. Лина выбралась из сторожевой будки. Солнце светило слабо, агонично-бледно сквозь сероцветный туман. Лина встала перед склепом, прижимая к груди сапог и с прищуром оглядывая незнакомцев. Первый был невысокий, в тёмной накидке, напоминающей плащ с капюшоном, но расшитой грубо-угловатым узором. Под ней сюртук, брюки и сапоги. Черты лица резкие, будто каменные. Сам он был рыжий, бритый. Ничего, кроме накидки, примечательного. А второй... Высокий, пожилой, с длиннющими седыми волосами и бородой. Крючковатый нос и голубые глаза. Хах... Ему будто дважды этот нос сломали. Лина удержалась от того, чтобы хихикнуть. Накидка такого же плана, только больше напоминает женское платье с широкими рукавами. Очень странная парочка, однако. — Девочку вы берёте на себя, сэр? — спросил старика рыжий. Получив утвердительный кивок, он ответил: — Тогда я, с вашего позволения, удалюсь. Рыжий исчез в тумане, по своим делам пошёл. Прекрасно. А от старика уже как-то не ускользнуть... Он так и смотрел, так и смотрел... И почему-то Лине казалось, что это взгляд змеи. Мудрой и холодной змеи, умеющей делать так, чтоб она сама себя убедила в том, чего не было. Но мысль появилась, и это уже хорошо. Глядишь, этот опыт и пригодится. Когда-нибудь. Время покажет. Ну а пока — тело, тело и ещё раз тело. Ибо дух обычно ходит не ногами, а по земле. Здесь не о чем тревожиться, совершенно не тревожится, потому что нечему тревожить. Этот старик в очках-половинках совершенно мирный, он никакого вреда не причинит. И вообще, когда этот мрачный, серо-туманный мир кончится, будет ли там хоть что-нибудь интересное? Впрочем, какая разница, главное — не думать об этом, ничего не бояться и не делать резких движений. Это ведь совсем не сложно — стать маленькой точкой, затерянной в бесконечности. Ведь уже была такой, даже не точкой, а чем-то совершенно эфирно-эфемерным. Каким-то облаком с большой высоты, которое тоже всё исчезло, развеялось в ничто, но этого никто не видел. — Идёмте, мисс, — старик поманил её за собой. Хоть раз в жизни взрослым можно довериться? В этот раз можно. Лина покрепче взяла сапог, перед этим выпустив Барсика, и вместе с ним последовала за стариком прочь с кладбища. Всё тот же унылый вид местечка за пару метров от города. Серое, коричневое, тусклое. Никаких ярких красок. Даже накидка у старика какая-то тёмная, цвет не различить. Лина шла, держась рядом с ним. Прохожие примут их за дедушку с внучкой, это уж точно. Или здесь дедушки с внуками не общаются? Кто знает этих англичан... Они вышли с кладбища, и старик неожиданно спросил: — Как вас зовут, мисс? Лина оторопела, но быстро нашлась: — Джейн. Джейн Доу, сэр. Старик покачал головой и через некоторое время, когда они были уже в черте города, спросил: — У вас в жизни происходило что-то необычное, мисс? Лина вздрогнула от внезапного вопроса и начала обдумывать ответ. Лучше пока незнакомцу не открываться. Тот этернитет, судя по всему, совершенно неизвестное явление. Этот человек может и не понять и принять за сумасшедшую. А в дурке ещё хуже, чем в приюте! А тот случай с пламенем отлично подойдёт. — Не знаю, как вам сказать, сэр... Я бежала от бандитов, но вдруг вокруг меня поджёгся рынок, и никто не мог его потушить... Мне было очень страшно, я боялась загореться... — Лина под конец очень правдоподобно расплакалась, ведь страх сгореть в ней всё ещё жил. Она успокоилась быстро. Старик, взглянув на неё поницательным взглядом, задумчиво проговорил: — Всплеск магии... Так поздно. Ещё чуть-чуть, и вы бы не попали. Лина в непонимании вытерла мокрые глаза: — Куда бы не попала? Какой ещё всплеск? — Простите за бестактность, но... — отозвался старик, — Вы верите в магию, мисс? Вопрос её поставил в тупик. Не то, что бы... Нет, один из ухажёров был помешан на мистике и всякой сверхъестественной ерунде, даже позвал её на спиритический сеанс. В целом, весь царивший в его доме декадентский антураж был под завязку наполнен чем-то магическим. Все эти амулеты, рукописи, кристаллы, какие-то украшения — долька тёмной и неизведанной, такой запретной, безбожной магии таилась в них. Конечно, можно было бы тогда призвать духа и от всей души попросить денег, но вряд ли бы это сработало. В этот колдовской период Лина даже одевалась под стать: чёрные платья и шляпы, чёрные тени и тушь, разного рода магические побрякушки. Особенно ей нравилась серебристая заколка для волос — она постоянно носила её, заколов причёску на боку, и все шутили, глядя на неё, мол, чем ты в этой жизни, женщина, на самом деле занимаешься. И кто бы мог подумать тогда, каким непостижимым и страшным будет её будущее. Впрочем, лично у неё ничего не случилось — просто однажды она случайно увидела в зеркале на стенке своё отражение и поняла, наконец, «кто она и зачем она». Но, несмотря на внутренний испуг и осознание того, что происходит что-то жуткое, в целом период был очень приятным. Он был интересным — и по охватившей её воле, которую она, как и в юности, могла контролировать сама, Лине казалось, будто это было время небывалых наслаждений и надежд, слившихся в одно светлое, ошеломляющее и захватывающее переживание. А ещё в это время внутри неё бурлили бесчисленные, ни на что не похожие ощущения, неразличимые, сложные и невообразимые; и хотя они не всегда были приятными, их взаимопроникновение и переплетение создавали необычную и ослепительную панораму, словно в комнате за окном включили разноцветную лампу. Внутри неё время от времени вспыхивало и гасло золотистое сияние, похожее на блеск кинозвезды, бывшей в то время на пике славы и успеха, но часто и оно угасало; тогда она с удовольствием представляла, где именно сейчас находится её звёздочка. Допустим, ответ есть. — Да, верю... — Лина носом шмыгнула. Опять они где-то в глубине города, сели на лавочку, и старик переспросил: — Верите? Замечательно. То была лишь подводка, — он снова направил на неё свои проницательные глаза. — Вы волшебница, мисс Доу. Внутри всё будто дважды перевернулось и встало на место. Мысли на секунду спутались. Так это что же получается? Она настоящая ведьма? Вот так расклад! Теперь точно есть возможность отомстить Войницкому сполна! Наслать проклятие, чтобы его проказа мучала до скончанья дней! — Ох, мисс Доу, как у вас засверкали глаза... — удивился старик. — Что такое, сэр? — Лина едва сдерживалась, чтобы не расхохотаться зловещим тоном. Чёрт, от радости она аж охрипла! Она запнулась и, уняв бешеное ликование, продолжила уже спокойнее, снова корча из себя девочку-паиньку: — Я очень рада этому... — Я тоже этому очень рад, мисс, и хочу оповестить вас: в сентябре вы отправитесь в школу волшебства. Школа волшебства? Здрасьте, прилетели! Нет, если она в самом деле волшебница, то это очень даже здорово! Можно такие вещи творить... Её всегда очаровывал мистицизм, витавший тёмным дымом с редкими цветными всполохами. Теперь Лина поняла — то была магия, так или иначе. Она верила в теорию, что магию создали древние египтяне, и сама стремилась им подражать. Особенно она обожала египетские стрелки на глазах, широкие ожерелья и браслеты. Лина помнила особо пошловатую вещицу: ухажёр подарил ей льняное платье в древнеегипетском стиле. Тогда, в лихие двадцатые, это было ужасно пошлым и вульгарным, но Лина плевала на всё. Ей нравилось, когда шея очередной подруги, обвитая золотой цепочкой с египетским символом, казалась по-настоящему тонкой и хрупкой. Выражалось это приятие в мелких полуулыбках, которыми люди делятся с окружающими, быстро перебегая от прилавка к прилавку. Это казалось Лине высокой духовностью и искусством, а на деле было пародийным подражанием той самой великой египетской моде, только без знания истории. Весь символизм был на груди, у сердца, под самым сложным сплетением татуировок особо смелых мадмуазелей. Там и просвечивал символ бога мертвых — треугольная пирамида со стилизованным изображением древнего божества. Таким был стиль десятилетия. Годы прошли, Египет давно не таил ни оружия, ни смертей, которые несли в себе его стены. Но он навсегда остался в сердце Лины, как память о беспутных ночах и выпивке, о связи с богами, каких никто никогда уже не увидит. Теперь эти ночи казались ничтожными и мелкими, и безмерно одинокими. Их покрывала серая пыль прошлого. С этим было давно покончено. Хотя где-то глубоко в груди постоянно сидела обида на всех. Лина теперь знала, что никогда больше не будет танцевать перед пирамидой и слушать музыку смерти, и это даже вгоняло в уныние перед лицом пуританских нравов англичан, у которых запрещено называть ноги ногами. Постамент, чёрт возьми! Впрочем, кому вообще нужны имена и названия, если нет места, где их можно произнести? Лина нашла новую догадку: если она побывала в этернитете, то её явно оттуда как бы выплюнуло, сбросив ей лет десяток с лишним. Возможно, профессор что-то знает? Вряд ли. Она предпочла оставить этот маленький секретище при себе. Но у неё возник другой вопрос: — А где я жить до сентября буду, а? Приют мне осточертел, в монастырь я ни ногой! — «Дырявый котёл», — улыбнулся старик. — Можете там снять комнату за бесценок. Я проведу вас туда. Возьмите меня за руку. Лина взяла сухую худую руку старика, и оба рванули куда-то ввысь. Тело как сдавило железными тисками, глаза вдавило внутрь черепа. Лина жадно глотнула воздух и открыла слезящиеся глаза. Город исчез. Вместо него другой, более богато выстроенный. Мгновенное перемещение в пространстве? Лина едва сдержалась, чтобы не закричать. Где это умение было, когда она плелась по лугам? Можно ли им овладеть? Вопросы разрывали голову. На ум ничего не приходило. Когда дыхание восстановилось, перед глазами оказалась улица — почти такая же, как та, где они стояли. Правда, витрины были разбиты, вместо них зияли черные дыры, словно в окна бросали камни; на некоторых стенах было нарисовано что-то непристойное, но тоже вроде бы совсем недавнее. Мирная и страшная картинка. Как-то совсем иначе представлялось, что в любой момент из пустоты может вылететь какой-нибудь кулак или нога и размозжить голову. Впрочем, да, люди ничего другого и не ждут. Только поэтому человечество и существует. Как только не выплеснут на этот мир свое отчаяние. Ведь все внутри у нас, ничто не изменилось. Правда не у всех. Некоторым удается скрывать свои внутренности до такой степени, насколько это вообще возможно. Лина смогла только сказать: — Странное ощущение... Я его будто испытывала раньше, — она тут же осеклась: дура! Лучше не говорить об этом! Никто не поймёт. Ещё раз она смотрела место, где очутилась. Почти пустая улица, по указателю это Чаринг-Кросс-роуд, Лондон. Лондон? Неужели они оказались в Лондоне? Опять этот туманный городишко, источающий зловоние Темзы. Об этом Лина наслушалась от приютских, среди которых было много ребят из Лондона, и говорили они с особым акцентом, из-за которого понять их порой было трудно. Другие при виде их презрительно фыркали и говорили: «Кокни!». Букву «h» эти ребята будто игнорировали и вообще проглатывали. Иногда рифмовали пчёл и мёд с деньгами, а ранние часы с цветами. Чудаки какие-то... Или дикой русской пролетарке не понять замашки цивилизованных англичан? И хорошо. Пусть она не знает их быта и привычек. Она, напротив, всё знает сама, отлично понимает, каково ей самой. Это всё Лондон, мерзкий, вонючий Лондон, его крысы, чертополох, туман и сырость. И пора отсюда убираться. По этой самой улице только что прокатил экипаж, поднимая за собой клубы пыли. На козлах сидел какой-то мужчина в цилиндре и в пальто с меховым воротником, с огромным клетчатым саквояжем. Очень импозантный господин. Тьфу, буржуй! От таких, как этот господин, пахнет деньгами и превосходством. Недаром же он носится в тачке в такую погоду. Хорошо хоть, что пролетарии не так за деньгами гоняются. Вот не дай Маркс изобрести что-нибудь вроде советских золотых червонцев или западных долларов, тогда ужас! В области финансов господствуют английские лорды. Знай работай на Англию и её свиней. Ничего другого буржуа и не заслуживают. И хорошо. Пусть она не знает их быта и привычек. Она, напротив, всё знает сама, отлично понимает, каково ей самой. Это всё Лондон, мерзкий, вонючий Лондон, его крысы, чертополох, туман и сырость. И пора отсюда убираться. Совсем скоро. Начинало заволакивать туманом, но, в остальном, вокруг всё было, как и днём. Грязные улочки, страшные облезлые дома, похожие на гробы, нетронутая грязная земля, которую кое-где навалил ветер. Их посадили на эту землю в ту же эпоху, когда здесь строились эти дома. Да, что они и чему тут могут научиться? У старых деревьев слишком большая власть над временем. Но и у людей тоже, подумала Лина. Не всех, только тех, кто доживает до глубокой старости. У других кожа ещё на месте, лицо не обезображено морщинами и вокруг сверкает белизной седина, сила ещё не растрачена, любовь и стремление жить остались. А как только человек теряет свой внешний лоск, так сразу и становится похож на свою изнанку. Круг замкнулся. Стало совсем тихо и, наверно, жутко, и Лина со стариком молча глядели на стоящий перед ними старый дом. Больше он ничем не выделялся среди тысяч домов, какие они только что увидели. Крыша вроде была такой же, но раскрашена в какие-то невообразимые цвета, а двери открывались в серо-коричневую темноту. «Совсем не как у нас, — подумала вдруг Лина, глядя на заросший ползучими растениями вход. — Как в колодце». — Мисс Доу, осталось совсем немного. Просто войдём в этот бар, — напомнил о себе старик. Лина встрепенулась и ещё раз осмотрела дом. Только сейчас приметила вывеску в виде котла с дыркой. И надпись: «БАР “ДЫРЯВЫЙ КОТЁЛ”»