Ставлю всё на чёрное

      Лина, изучив весь Косой переулок, могла и без сопровождения профессора Дамблдора купить всё необходимое. Деньги есть, уже хорошо. Ещё раз поглядела, что нужно купить. Ага... Книги. Нужно идти во «Флориш и Блоттс», там и учебники продают, и прочую литературу для волшебников. Она сделала вежливый реверанс профессору и спросила: — Профессор Дамблдор, за меня можете не беспокоиться. Я всё куплю! Тот только сверкнул глазами сквозь очки, притом глаза его как-то странно на неё глядели. Быть может, показалось... Он вручил ей большую сумку, куда Лина тут же переложила вещи. — Я так понимаю, что вы были со мной не совсем честны, мисс... Блэк, — новая фамилия была так необычна. К ней придётся привыкать. Профессор сделал вывод, что она ему солгала. В принципе, так и есть. Она скрыла своё имя ото всех, и оно вдруг раскрылось с очень внезапной стороны. Проклятье... Один раз на лжи попадаешься — прощают. А если она тем самым успела солгать ещё многим людям? Тому же мистеру Фортескью? Надо будет как следует подумать, как себя вести. Пожалуй, правы были люди. Самое страшное преступление — это не убийство, а ложь. Подлость. Потому что её в жизни очень много. Но с другой стороны, она на своём опыте знает, сколько бывает несправедливости и злобы. Когда об этом забывают, становится очень, очень тяжело. И потом, придётся себя контролировать. У неё есть выбор — молчать или говорить. Волшебный народ на этом не настаивает. Она сам выбирает своё будущее. Может быть, надо постараться быть честной? Не так уж это и страшно. Особенно если жить в уединении, где можно дышать полной грудью и ни от кого не зависеть. Пускай профессор смотрит, кем она станет и чем помышляет. Ей это зачтётся. — Ладно, профессор... Я ушла! — Лина со всех ног унеслась прочь. Кошелёк в кармане, письмо за пазухой, сумка на плече, сапог летит в мусорный бак, Барсик следом поспевает. Её собственная тень немного отставала, сливаясь с фигурой котёнка, который всячески нагонял её, боясь затеряться в неплотной толпе. Убогий контраст. «Ты патологическая лгунья, Ангелина Полякова» Да, лгать ей приходилось, заискивать перед МАССОЛИТом, пускать пыль в глаза ухажёрам, внушая, что она хороша в постели так же, как и за столиком для макияжа. А теперь... От лжи зависит вся жизнь... Дух авантюризма её всегда преследовал, толкая порою на глупые поступки. И всегда Лина шла ему навстречу, ведь это было не единственное, что оживляло в ней жизнь. Роскошь тоже поддерживала жизнь, но после революции всё покатилось по наклонной, ведь ухажёров высылали философскими пароходами, и Лина даже надеялась пойти машинисточкой. Как говорится: мечтай, пока мечтается. Можно было с голоду умереть — конечно, под материнским крылом, — но в Москве всегда можно было зацепиться на чем-нибудь реальном. Так и вышло тогда, в буйные двадцатые. Лина превратилась в светскую львицу. Разве не этого хотела бы каждая женщина? Но без риска даже самая великая мысль теряет всю прелесть новизны. Вот и у Лины с каждым новым кавалером возникали новые проблемы.       В лавке книг Лине пришлось брать подержанные учебники, как и говорил Дамблдор. Причём сумка, вручённая профессором, была с подвохом — все книги туда прекрасно уместились. Бушевал соблазн взять ещё что-нибудь, но Лина рассудила здраво — лучше мозг не перенапрягать, и удивилась самой себе: откуда теперь в ней столько рассудительности? Может, оттого, что жизнь наконец-то хорошенько макнула её лицом в грязь, и пришло осознание, что теперь нужно взвешивать каждый свой шаг? Бред какой-то. Безрассудство спасло её от приюта, сделав только лучше. Быть может, и интуиция может помочь? А сумку надо будет вернуть. Школьное имущество, быть может... Дальше шла форма. Хорошо, что годы церковно-приходской школы остались далеко позади, и не нужно носить обноски с крестиком сверху. Лина прошлась по всему Косому переулку, выискивая лавки с одеждой. Её внимание привлёк магазин мадам Малкин. Французский душок, ничего не скажешь, им повеяло прямо с вывески. У французов всегда богатые одеваются. Что уж говорить — прежние свои модные платья она тоже брала не первой свежести, но умела себя подать так, словно они были с иголочки. Интересно, с формой такой фокус пройдёт? Похоже, мадам Малкин — единственная, кто продаёт здесь одежду. Придётся раскошелиться, если здесь нужно несколько комплектов формы. Лина зашла в магазин и поглядела на витрины. А всё не так уж и плохо... Теперь она в курсе магических денег, и ясно, что всё стоящее дороже галлеона не по карману. В общем, в таком случае можно смело брать всё. Теперь её вполне устраивает лицо в овале зеркала. Но надо бы подкрасить губы. И пусть другие думают, о чём хотят. Можно и на войну пойти, это их дело. Только сперва надо отдохнуть. Какие губы... Ей всего одиннадцать, этого забывать не стоит! Как всё сложно... Лина с крайним интересом рассматривала витрину с разными сумками, больше напоминавшими портфели. Какую бы себе подобрать... Здесь много красивых, элегантных экземпляров... Жажда роскоши бурлила золотом в крови, жгла и манила. Вот оно — средство передвижения по жизни! Два миллиона рублей в придачу. К деньгам можно добавить ещё пару миллионов для любовницы своего кавалера, и та уже никогда не сумеет отказаться от своих спутников — но ведь не может же она появиться на людях с этими четырьмя мешками? Да и куда это всё потом девать? Вот так жизнь — то густо, то пусто! Но такие качели только разогревают. Судя по всему, бурное веселье двадцатых прошло совсем. Все вокруг мрачны, серы, замкнуты. Больше никаких весёлых дураков, желающих наслаждаться жизнью, нет. Наверняка на родине остались только несчастные «те, кто пережил революцию» — и те по большей части дохнут от голода или кончают жизнь самоубийством. Всё возвращается на круги своя. Как жаль, а она во всё это верила! Только выброшена на обочину оказалась, ведь золотой телец сгубил. Или она с ним вместе? Надо вернуться в общество потребления, чтобы склеить новую жизнь из осколков прежней. Только не здесь, а, быть может, в Ницце, которая надолго запомнится русской эмиграции. Остаётся только учёба — главное, не упустить время. После блеска лихих двадцатых с их бахромой, блёстками, гаснуще-дрожащим, сбивающимся в пьяную диагональ ар-нуво вешалки с одеждой для школьников казались Лине траурными гробницами. Если бы хватало денег, она взяла бы то золотистое платье с оборками. Но нет, здесь нужна форма, это ж закрытый английский пансион! Лина от всей души понадеялась, что там не будут талдычить про бога, потому что в приюте от него уже тошнило. Она уже представила себе, как везёт в школу своё золотисто-зелёное драповое пальто с сереньким узором на воротнике — тогда никто даже не подумает о его стоимости. Неужели, даже здесь придётся ходить в таких куртках? Они что, издеваются? Да они, видимо, хотят унизить её этим богатством, чтобы она смирилась и больше не выпендривалась. Ну уж нет! Не, ну тот чёрный берет хороший. Она примерила — о-о-о, идёт. Взять можно? Так, вне списка? Лина ещё раз глянула в зеркало: ух, теперь никакого следа того ужасного голода. Лицо остренькое, но не обтянутое кожей. Берет выгодно подчёркивал лоб и чёрные локоны, что лежали на плечах. Ленточки... Прелесть. Всего по фартингу. Берём! Жаль, что нельзя взять сумку для Барсика. Только для учебных принадлежностей. Скукотень! Даже есть не хотелось. Хотя нет... Ещё раз обдумала ситуацию. Чёрт, как же опять хочется мороженого… Того, из кафе мистера Фортескью... Но пока не до этого. Неисправимая сластёна. Вот так никогда и не повзрослеешь. До сих пор ловишь эйфорию от шоколадного пломбира. Правда, сейчас и мороженое лучше, и аромат кофе для уюта… Скучно. Лучше пойти за перьями и чернилами. Нет, форму взять нужно. Барсик, сюда! А вот и он. Лина подошла к мадам Малкин — молодой женщине в розовой одежде — и вежливо попросила у неё одежду для школы. Поразительно, но волшебная форма создавалась прямо на заказчике! Нужно всего лишь встать на табуретку, а тебе всё подгонят по фигуре! Лина наблюдала за соседом по примерке — светловолосым мальчуганом манерного вида. Стройный, голову он задрал кверху, самомнение до небес. Наконец с формой всё было готово, и Лина отправилась дальше. Всякие мелочи вроде котла, весов и ингредиентов для зелий тоже обошлись в копеечку. С последним пунктом вышел казус: Лина неосторожно взяла один из ингредиентов, напоминавший зуб диковинного зверя, и он уколол ей палец. Лина выругалась: — Проклятье! Чтоб его черти съели... Тут Лина обернулась на аккуратное покашливание. Тот же мальчуган манерного вида, из разговора его с родителями Лина выловила имя — Абраксас Малфой. Какое вычурное... — Мисс, а почему вы так много сквернословите? — спросил он. — Неужели не можете выражать свои мысли другими способами? Он попытался её унизить. Будто бы она паршивая бродяжка, в которую и плюнуть не жалко. Ах да, так и есть. — Сэр, подавитесь своим тщеславием, если вас что-то не устраивает, — отрезала Лина, мгновенно пресекая разговор. Какой-то он слишком заносчивый. Типичный буржуй, павлин белобрысый... Английский сноб с завышенным самомнением. Поспешила удалиться. Барсик не отставал.       Последний пункт — волшебная палочка. Самое занимательное, что только может быть! А злосчастный сапог пришлось вернуть, мало ли, что из него можно наколдовать. Хорошо, что она успела это сделать незаметно, а то эти снобы ткнут в грязь, мол, как это юная благовоспитанная леди смеет копаться в баке? Как-как, молча! Сколько себя Лина помнила, её всегда выводили из себя подобные слова с двумя корнями, наподобие «благочестивый», «высокоморальный». Её от них аж тошнило. А они говорят, новейшая немецкая философия. И здесь никакая не философия, пусть не думают. Просто так понятней. Наивный романтизм. Но тоже был в свое время. Только уже давно никого не удивляет. Лина ещё не выветрила из себя романтизм, как застарелый парфюм, и сейчас даже немного им пахла, чем и объясняла отчасти свой нынешний настрой. Что поделать, помолодела. Даже самые «настоящие» сорта шампанского притупляли любые романтические чувства. Тем более, иногда ставишь его, размышляешь, вспоминаешь стихи и опять стареешь. В ней этого не происходит, потому что она пишет стихи. Стихи? Если бы только! У неё такая яркая индивидуальность, такая полнота бытия — а она даже ничего не понимает, о чём пишет. Она настолько лишена осмысления своей жизни, столько… чего? Не знала, ну, вот эта «ось времени» и всё. Тютчев, оказывается, тоже писал стихи, и у него не всё так однозначно, хотя если читать Блока и Ахматову — ну что может быть лучше? А ведь у них у всех была обширная и богатая событиями жизнь. Наверное, слов достаточно, чтобы описать происходящее вокруг. Лавочка была узенькая, под завязку набита маленькими прямоугольными коробочками. Лина потрогала — чёрный бархатный материал, чем-то похожий на картон. Хозяина не наблюдалось. Странный магазин, но явно открытый — прилавок с кассовым аппаратом, маленький, неказистый, на нём ещё несколько маленьких коробочек. Все они блестели, как новенькие. Странно — обычно в таких лавках видишь пыль и паутину, а здесь даже ничего не поцарапано. Вывеска ещё интересная: «Семейство Олливандер — производители волшебных палочек с 382-го года до нашей эры». Значит, во всех этих коробочках — палочки? Ничего себе... И в самом деле чего-то много за ними числится… Вот оно как. Пригибаясь, Лина бочком подошла к прилавку, ещё раз осторожно потрогала одну из коробочек. Там что-то шуршало и двигалось, но это, кажется, была просто бумага. Вдруг с верхнего этажа, по узкой винтовой лестнице спустился молодой человек в сюртуке и остроконечной шляпе, надвинутой на глаза, с выбивающимися из-под неё русыми волосами. Сдерживая волнение, столь явно читавшееся во всей его фигуре, он вынул из бокового кармана сюртука длинную узкую сигару и закурил. Лина к курению относилась спокойно, поэтому дождалась, пока юноша сделает три глубоких затяжки и посмотрит куда-то вдаль. Наконец он обернулся и приподнял шляпу. Глаза у него были странного серебристого оттенка, и Лина, уже усвоившая, что у магов принято смотреть в глаза собеседнику, отвела взгляд. Однако тут же украдкой поглядела вновь. Молодой человек выбросил сигару, с любопытством поглядел на Лину и сказал: — Здравствуйте, юная леди. Рад вас здесь видеть. — Мистер Олливандер? — пролепетала Лина. — Я к вам по делу. — Все вы к нам по одному и тому же делу, — кивнул мистер Олливандер. — Так что не будем терять времени на пустые разговоры. Вам нужно подобрать палочку. Сначала мне нужно измерить вашу руку, чтоб определить размер. Он провёл необходимые измерения с сантиметровой лентой, извлёк из бокового кармана блокнот, сверился с ним и защёлкал своим пером, после чего направился к бесчисленным коробочкам. Из одной извлёк витиевато выструганную палочку и протянул Лине: — Попробуйте. Хотя я не уверен, что палочка вам придётся впору. — Шляпа у вас всё-таки сногсшибательная, — сказала Лина, примериваясь к палочке. — Я никогда раньше такой не видела. Она явно волшебная? Во рту вдруг пересохло. Олливандер смотрел на неё молча, словно определяя, стоит ли разговаривать с этой хорошенькой девочкой. Она смущённо повертела палочку в руках и застенчиво улыбнулась. Лучше не глупить. Лина несколько раз взмахнула палочкой, но из неё только слабые искры посыпались. Ладно, будем смелее. Деваться некуда. — О нет-нет! Не подходит, — всполошился мистер Олливандер. — Попробуйте эту. Снова искры, разбившие на этот раз лампу. Лина поняла, что извиняться бессмысленно. Волшебная палочка её не слушалась. Олливандер взял одну из коробочек, повертел её в руках и передал Лине. Она вдруг почувствовала на себе взгляд этого молодого человека — такое с ней уже было когда-то, в детстве, и она знала, что так смотрят на неё в этом магазине впервые, но никак не могла понять, откуда он, этот взгляд. Покосившись на молодого человека, она положила на прилавок картонную коробочку, а вторую коробочку поставила рядом. Поколдовала ещё — не идёт, ничего не вышло. Хотела уж отчаяться, но вдруг Олливандер протянул ещё одну палочку. — Попробуйте эту, юная леди. Клён, волос единорога, тринадцать дюймов, довольно гибкая. Правда, не особо мощная, но в хозяевах ценит амбициозность. Едва Лина взяла в руки палочку, как руку пронизало приятное тепло, словно кисть и палочка стали единым целым. Как оружие бывает продолжением руки, если человек — мастер своего дела. Мистер Олливандер тепло улыбнулся. — С вас семь галлеонов, мисс. Лина расплатилась и снова взяла палочку. Словно огромная расплавленная жемчужина, сияющая под солнцем всеми цветами радуги, вплелась в вены и озарила всю руку. Лине показалось, что по ней прошёлся весёлый и тёплый ветер, затем что-то тихо звякнуло, снова стало хорошо и приятно. Странное чувство, совершенно отличное от того, которое она испытала в тот момент, когда почувствовала, насколько плотно привязана к этому миру, вернулось с новой силой. Но теперь Лину не пугала таинственная сила, которую она чувствовала, — ей стало совершенно ясно, какая судьба ждёт того, кто решится использовать эту силу во вред. Не будет ничего! Каждый распоряжается своими силами как хочет! Кто-то создаёт новые аппараты, чтобы поднимать людей в небо, а кто-то создаёт оружие, чтобы этих людей убивать! Неужели это всё, на что способно человечество? Или нет? Ах, если бы знать, каково предназначение… Если бы у человека был проводник… Неужели ему никогда не суждено узнать, в чём его предназначение? И нет ни одного способа это сделать? По дороге в бар она забрела в одну лавочку и купила там мешочек с неким Летучим порохом, который, как ей объяснил продавец, может переместить в любое место по каминной сети. Надо только назвать пункт назначения максимально чётко. Лина решила, что воспользуется этой вещицей непременно, ведь кто знает, как далеко эта волшебная школа?       То ли это действительно магия, то ли ловкость рук, но Лина после всех закупок обнаружила в сумке от Дамблдора билет на вокзал Кингс-Кросс, причём платформа странная — девять и три четверти. Фокусы только начинаются, верно, Барсик? Лина вернулась из Косого переулка в «Дырявый котёл» и ещё раз перепроверила все вещи. Всё на месте, а волшебной палочкой так хочется поколдовать! Аж руки чешутся... Ну разве не чудо? Лине показалось, что сверху на неё внимательно глядит чья-то невидимая душа. Она тряхнула головой, чтобы отогнать видение, и продолжила разбираться с вещами. Нет, свои декадентные вирши и старое перо она не оставит здесь, лучше их забрать с собой, своё единственное убежище от жестокой реальности, единственное, что напоминает о жгучем блеске двадцатых. Литературные манифесты своей эпохи она сохранила и даже подумывала издать их в будущем. Но под каким именем? Своим прошлым или нынешним? Надо сначала разобраться, как ей себя называть. Прошлое, настоящее и будущее слились в непроницаемую сиреневую мглу. Самым интересным оказалось то, к чему она только что пришла. Взять псевдоним — самое лучшее решение. Пойти по стопам Черубины де Габриак, ведь именно в её поэтическом наследии Лина черпала вдохновение. Интересно, чем ей платили за её стихи, вообще непонятно. Надо будет выучить наизусть какую-нибудь эпатажную поэму, которая отвлечёт от накатывающих порою мрачных мыслей. Например, «Метаморфозы» Овидия. Похоже, из неё могла бы выйти прекрасная Антигона. И вот ещё что. Не называть себя «Ледой», это слово при своей старомодности звучит аристократично. А как она тогда должна себя назвать? Неизвестная? Ага. О Леда, о рок! Декадентство из её крови не уйдёт никогда. Лина вышла в зал, где сидели посетители, и вдруг услышала крик: — Неужели направляетесь в Хогвартс, мисс? Она обернулась и едва не уронила сумку, так разгорелась злость: тот самый смуглый человек в кепке, с которым связалась история о древнем отвратительном пойле. А он не поменялся, всё такой же язвительный, только лицо было не такое пьяное, как в прошлый раз. — Как видите, сэр, — она постаралась прозвучать как можно беззлобнее. Тот тоже оказался миролюбивым на этот раз и только крикнул, махнув загорелой рукой с часами на запястье: — Удачи! Лина подавила улыбку: хоть кто-то проявил к ней добро! План придумался сразу: кинуть этот Летучий порох в камин, сказать «Хогвартс», и всё — дело в шляпе! Так, над каминной решёткой должна быть небольшая арка из потемневшего от времени камня. Главное, башкой о неё не стукнуться, а то башню снесёт. – О! — сказала она почему-то с восхищением, заметила желанный камин и, успокоенная, отправилась к нему. Собственно, чего она боится? Огонь сразу не исчезнет, и выход будет. Лина встала у камина, чувствуя, как огонь лижет тело. Постояльцы сразу же оглянулись на неё, кто-то встал, чтоб её проводить. Надо было идти, но Лина решала — подхватить сумку и уйти, не прощаясь? Или остаться и, протянув руку, сказать: «Пока, янки! Мы были рады познакомиться с вами!» — Вот так штука! — крикнул тот, смуглый. — В Хогвартс через каминную сеть! Удачи, красотка! Лина сконфузилась и уже хотела шагнуть в камин, но общий пьяный гогот остановил её. Она обернулась, и тут же её качнуло назад, словно она выпила лишнего. Только не сейчас... Нет... Почему именно сейчас об этом нужно вспоминать.... Как больно и унизительно... Надо быстрее уходить, пока не начали приглашать к себе... Она вежливо улыбнулась и... Ничего не случилось. Уже шагнула в камин, устроилась там, хоть всё по диагонали пошатывалось, а голова гудела. А потом... Потом камин по ту сторону стены затлел, совсем не мигая, и... О, ужас! Как она могла забыть? Она так часто вспоминала тот день, что всё казалось настоящим... Заплетающимся языком пробормотала «Хогвартс», и всё вмиг окрасилось вспышкой зелёного огня, а сама она потеряла сознание.       Она помнила то место. Внутри много пышно разодетых людей, выглядящих так сытно, словно и не было никакой революции, что их смела, мужчин в пиджаках и шляпах, женщин в длинных платьях, какие Лина могла видеть только в книгах. По сравнению с ними казалась ущербной в своём простом пролетарском платье. И сюда она пришла получать карьеру швеи, серьёзно? Она должна была сразу оттуда убраться. Но не ушла, потому что не знала даже куда. Как, не зная, найти дорогу назад? Нет. Полная женщина, пригласившая её, стоит поодаль с пьяной ухмылкой, в руке бокал. Нет, не с шампанским, но и не с «Реми Мартен». Она отошла от них на несколько шагов и, насколько хватило смелости, присмотрелась. Она вроде бы видела уже где- то этот дом, но не совсем. Снова то место, так и есть. Она вспомнила: там действительно было жутко. Она пыталась подойти к той женщине, но люди вокруг словно расступались. И тогда она внезапно заметила в тени прямо перед собой скользнувшую тень. Та быстро приблизилась. Поняв, что нужно спрятаться, Лина из последних сил сделала два шага в сторону, схватила незнакомую руку, приподнялась, и вдруг что-то ледяное прижало её к стене. — Вернись к гостям, – послышался шипящий голос женщины с зелёными глазами, совсем близко. — Ты только мешаешь. Она не могла отпустить эту руку. Её подняли на ноги и повели к барной стойке, где разливают шампанское. Но перед этим она успела заметить выражение лица полной женщины. Лина на мгновение подняла голову и увидела всё ту же страшную улыбку. Она не смотрела по сторонам. Ей предлагали выпить. Но она с ужасом видела в настольном зеркале, как на её верхней губе выступио липкий пот, и, несмотря на шампанское, по телу начал разливаться жуткий холод. Она хотела сказать что-то, но ей не дали. Она робко смотрела на стоящий бокал вина, несмело отпила. Сладковатый вкус, с частичкой кислоты и горечи, чуть солоноватый, и всё же неприятно жгучий. И такое они готовы пить целыми бутылками? Лина отставила бокал и поднялась, готовая уйти. Ей ласково посоветовали немного повременить, так как есть ещё десерт. Она хотела сказать, что не знает, что за десерт и вообще, где это, но её поймали за руку. Чужие пальцы вдавили её в поверхность стойки. Та женщина... В глазах у Лины потемнело, и тогда она поняла, что та... что та... снова открыла рот. Чёрный провал прорезал её лицо. От ужаса у Лины перехватило дыхание. — Пройдёмте наверх, ангел мой... И она подчинилась. Комната наверху была обита красным бархатом, декорирована зеркалами и ширмами. Окно не открывалось, но были задёрнутые шторы. В комнате несколько обнажённых, готически накрашенных девушек. Они молча смотрели на неё. Лине стало страшно. Она увидела своё отражение — бледное лицо, острые скулы, испуганные глаза. Кожа на лице натянута, как на барабане. И среди этих девушек — мужчина, со светло-рыжими кудрями. Обнажённые девушки кинулись к нему, начали целовать в губы и гладить грудь. Мужчина гладил их по грудям, нагибался, хватал за волосы одну, другую и прижимал к своему животу. Девушка с чёрными косичками из-под тяжёлых век смотрела на Лину — и Лина снова испугалась. — Что это за девушки? И кто этот человек... — Ты подписала контракт, и теперь ты будешь здесь, — ядовито улыбнулась полная женщина. — Какой контракт? Я ничего не подписывала! — закричала Лина. — Вы что? Это неправда! Я хочу домой! — А это? — контракт ткнули прямо под нос, её подписью в глаза. — Это? Договор не считался? В него заложены условия. Сначала тебе придётся отрабатывать, девочка, потому что это и есть работа. И у нас есть только одно условие — мы должны, чтобы ты постаралась, потому что потом тебе придётся искать другую работу. — О боже... — прошептала Лина, чувствуя, как мир вокруг начинает кружиться. — Я что, пойду на панель? Я же никогда этим не занималась! — Что, одинокая глупая деточка, в бога поверила? — сквозь зубы спросила полная женщина, и глаза у неё стали совершенно стальные. — Ладно, дурёха. Хватит, не визжи, а то плохо будет. — Кокаином распятая в мокрых бульварах Москвы... — пропела одна из готических девушек, и на губах у неё появилась нехорошая улыбка. Лина испугалась по-настоящему. Стать проституткой? Никогда. Она попробовала представить себе грязного русского голого мужика в трущобах Саратова — и почувствовала, что не может больше на это смотреть. Всё это было слишком мерзко. Чтобы хоть как- то отвлечься от предстоящей участи, она взяла контракт в руки и прочла: «…и гарантии, что ты будешь получать восемьдесят процентов от суммы сделки... и ещё один миллион за каждый день без отказа от сотрудничества». Контракт был составлен очень продуманно — можно было сказать, юридически грамотно: если вас будут ублажать, можно будет не подписывать никакие бумаги. Ей было уже всё равно. В следующий момент она уже поняла, что лежит животом на чём-то твердом и холодном, а женщина в красном держала её за обе ноги, а другая держала за лодыжки. Её перевернули на спину, теперь она лежала лицом вверх и смотрела на чёрный потолок. Над ней склонились два лица, уже знакомые по нижнему этажу. Они приближались всё ближе и ближе, и она начала ощущать тошноту и жар. Сквозь пелену горячего пара перед глазами она видела лицо готической девушки, этакой Вертинской, склонявшееся всё ниже и ниже. Она чувствовала тёплый запах её духов и различала пятно губной помады на лице, похожее на кляксу. Теперь это уже видно было отчётливо. Вертинская начала гладить её по голове — сначала нежно, потом сильнее и сильнее. Потом она поцеловала её в шею. От прикосновений губ и рук Лине стало щекотно, но она уже не чувствовала этого. После этого Вертинская начала покусывать её горло и за ушами, после чего стилетом разрезала убогое пролетарское платье, чтобы обнажить грудь и живот, и слегка поласкала эти места руками. И тут к Лине вернулось отвращение. С каждым следующим поцелуем оно становилось всё сильнее и сильнее, и наконец охватило её целиком. Лина пыталась оттолкнуть Вертинскую, но та крепко держала её за руки и поцеловала в нос, после чего снова поласкала живот, и только его, и поцеловала в пупок, а дальше уже совсем нечем дышать стало. Она пыталась повернуть голову — бесполезно, и взор размыт, вместо глаз у Вертинской два чёрных пятна, а рот — лиловый провал. Отвратительная сцена продолжалась. Вдруг налетел порыв ветра, дверь закрылась, и картина сразу же потеряла свои очертания.       Наконец Лина очнулась. Снова каминная решётка. Неужели прибыла? Нет. Какого чёрта? Очень странное место. Похоже на гостиницу или что-то вроде того. Лина отплевалась от лезущей в рот каминной пыли и осторожно перешагнула через решётку. Действительно, английская гостиница. По идее, должно выкинуть в Хогвартсе, но его поблизости не наблюдается. Так людно, слышны зычные голоса из комнаты рядом. В холл ей пришлось пройти под пулемётными очередями взглядов постояльцев. Дама в красной косынке, завязанной на затылке, сурово уставилась на Лину, а потом икнула. Трактирщик, ещё молодой и тонкий, в бархатном пиджаке и пёстрых платках, и двое клиентов молча смотрели на неё. Лина огляделась и испугалась: бля, что за мужики? Один с бабьим лицом, другой, почти мальчишка, с полным отсутствием подбородка, косматые чёрные усы и перевязанная чёрной ленточкой голова. Третий вообще с ослиным лицом, с клочковатой бородой и с куриной ногой в руке. Дама в красной косынке захихикала, трактирщик шлёпнул ладонью по стойке. Лина робко спросила: — Господа, а это гостиница? — Именно так, мисс, — отозвалась дама в косынке. — Если вы хотите знать, здесь все гостиницы. Знаете, конечно, сразу после Холбрука, в Блэкторне... — А я к вам из Хогвартса, — сказала Лина. — Точнее, еду туда... Частная школа такая... Не знаете, где она находится? — добавила она и чуть покраснела. Это она сказала наугад, чтобы хоть как-то выйти из затруднительного положения. Дама в красной косынке опять захихикала. Трактирщик вздохнул и пожал плечами. Другие постояльцы только закивали, а Лина сконфузилась: — Ну, пансион... Итон или что-то подобное? — об Итонской школе много слышала от миссис Дженкинс, которая хвалила это учреждение за высокую дисциплину. — Итон? Где это, скажите на милость? — пьяно спросил человек с ослиным лицом. — Вы бы всё-таки по-нормальному говорили. Даже странно. Вы же, наверно, путаны. Не ври, блять, а то пришибу. Я тут давно живу, и на картах разбираюсь. — Да что вы, мистер Пинкхэм, — сказал трактирщик. — Разве путаны? Просто приличные девочки у нас в Итоне. И потом, в картах тут ни хрена не разберёшься, древние, как наш нужник! — Ничего, — сказала вдруг женщина с алой косынкой. — Будешь много врать — придушу. Сейчас я тебе такое покажу... Она подняла руки и, похоже, приготовилась к некоему фокусу. Лицо трактирщика вдруг сделалось совершенно неподвижным. Лина совершенно потерялась, ведь про неё словно забыли. Она принялась лихорадочно соображать, что делать дальше. Ослиное лицо испытующе глядело на неё. — Как вас занесло сюда? — спросил мужик с бутылкой. — У вас какая профессия? Лина прочистила горло. — Я... Я... Я ведьма. — Что? — мужик вытаращился на неё. — Настоящая ведьма? — Да, — сказала Лина смущённо. — Настоящая. — А вы разве не знаете, что ведьм теперь сжигают? — вмешался всё такой же пьяный мистер Пинкхэм. — Ну или изгоняют. В общем, как вам больше нравится, — звучало как комплимент. — И что ж, вы решили здесь остановиться? — не унималось ослиное лицо. — Так вам и надо. Сидела бы в Лондоне, ехала бы в автобусе. Мало вас там в своё время... — Да заткнись ты! — крикнул вдруг кто-то в дальнем углу. — Я не про то. Вы что, шутите?   Мужик с бутылкой испуганно глянул в угол. Там сидело несколько рыбаков в дорогих кожаных куртках и огромных кепках — видимо, портовые рабочие. Поколебавшись, один из них поднялся и подошёл к мужику. Идеальным пробором посреди его лысины была длинная косичка, и Лине сразу захотелось пересесть к нему поближе. Все рыбаки, кроме этого мужика с косичкой, смотрели на Лину. Она опустила глаза. Воцарилась тишина. Только попискивал где-то сверчок да ещё вполголоса переговаривались рыбаки. Лине даже показалось, что все они шепчутся о чём- то своём, неясном, но наверняка важном, и от этого становилось страшно. Общественного положения её никто не спрашивал. Поднявшись с лавки, мужик с бутылкой выпил стакан, кивнул мужику с косичкой и пошёл к своему месту за столом.   — Посидели бы ещё, — вежливо сказал ему вслед мужик с бутылкой. — Свет ведь погасили. Пойдёмте, присоединимся, а? — Не, — глухо сказал мужчина с косичкой. — На боковую пора. Что-то у меня башка разболелась.   — Ну и ложись тогда, — сказал мужик с бутылкой. — Спи. Вон кто-то храпит. Лина поняла, что вряд ли ей кто-то поможет. У неё даже заныло в груди от страха. Стараясь держаться прямо, она вышла в коридор. Она сошла с крыльца, глубоко вдохнула и огляделась. Действительно. Никаких признаков школы, вокруг только редкие дощатые домики среди холмов и густой, чуть сыроватый туман. Ветерок пахнул в лицо терпким запахом гор и цветами — и Лина почувствовала, что хочет вернуться туда, где качается на волнах луна и где, наверное, живут счастливые люди, которые вечером не идут, как все, на ужин, а выходят в туман и идут по мокрой гальке к старой мельнице, стоящей в окружении деревьев. Но это было слишком хорошо. Барсик замурчал, и Лина осторожно его погладила.   — Не тоскуй, глупыш, — сказала она. — Всё будет хорошо. Нам с тобой ещё далеко идти, вот увидишь. И ничего не бойся. Это… Она запнулась. «Да пропади всё пропадом!» — с неожиданной злостью подумала она. Мало ли… Что в самом деле — идти по шоссе, и чем всё кончится? Вдруг из гостиницы вышел тот мужик с ослиным лицом: — Не ходите туда, деточка, — сказал он, показывая на туман. — Опасно это. И не только для вас. Иногда тоже… Приходит один человек… Как его, вспомнил… Проникнет он в ваше сознание, познает вашу душу и погубит вас, деточка. А вообще... — его голос внезапно стал резким. — Вы из Лондона, не врите, юная леди. Откуда вы? И глаза такие странные, нечеловеческие. Вам в закрытую школу надо, в Кембридж. Или в Оксфорд. Вам давно надо в закрытую школу. Там тебя многому научат, деточка.   — Ну что ж, мистер, — с весёлым вызовом ответила Лина. — Мы сегодня туда и идём, и будем там очень и очень скоро. Только вы нас не найдёте. И никто не найдёт. — Почему не найдём? — спросил мужчина, подходя ближе. — Я здесь уже давно. — Если у человека такие глаза, как у вас, — сказала Лина, с удовольствием любуясь вытянутым лицом собеседника, — то он, может, и не захочет вас искать. Понимаете? Таких, как вы, сложно найти. Никогда не было.