Ставлю всё на чёрное

      Безумие какое-то. Вместо волшебной школы её выкинуло в дряхлой гостинице посреди английских плоскогорий, змеящихся тропинок и пятнистых валунов. И без всякой надежды на спасение. С ума сойти, как всё глупо получилось… Но красиво, спору нет, со всем пафосом средневекового затворничества, аскетизма и сомнамбулического одиночества. Видимо, последнее успело прийтись Лине по духу, ведь теперь она чувствовала, как душу захватывает умиротворение. Если вдуматься, даже не так уж страшно было блуждать в одиночестве. Нет, конечно, она понимала, что это временно, и, чего доброго, на её след выйдут какие-нибудь английские спецслужбы, но пока что её не видел никто. Да, разумеется, трудно дать точное определение снам и странным картинам, которыми они бывают полны, но только не в случае Лины, которой грезилось, будто она, умытая ночным дождем, выходит из распахнутой двери на залитый мглистым солнцем двор гостиницы, с удивлением замечает на скамье раннего утреннего незнакомца, улыбается и быстро наклоняется к нему — но рука вдруг застывает в воздухе и замирает, а сама она почему-то оказывается на маленькой квадратной полянке перед теряющимся в мареве лесом, усаженным свежей елью; может быть, это была большая поляна, уходящая вправо к заросшему цветами и зацветшей травой оврагу, может — заросшая ягодными кустами лужайка, оставшаяся после недавних дождей, или маленькое лоскутное озерцо, одно из бесчисленных, в которых отражалось летнее утро, полное молодой, терпкой, чуть влажной свежести. А может, как раз наоборот — всё это было одним и тем же, и Лина просто не запомнила того, что было, чтобы получить хоть какое-то представление о происходящем. Что ж... Пора исследовать английские плоскогорья! Лина направилась прочь от гостиницы, по-прежнему держа Барсика в сумке. Путешествия никогда не привлекали, сколько она себя помнила, но теперь стало ясно, сколько возможностей она упустила! Воздух был вокруг слегка влажный, но при этом тяжёлый, будто после дождя, на востоке ещё одна дымка. Небо ярко-пурпурное, а облака чуть светлее. Обычный летний пейзаж. В такое утро солнце и небо похожи на гигантские разноцветные пятна света и тени. Нет, такие условия явно не подходили для начала первого дня жизни в одиночку. Что же всё-таки выбрать? Может, развернуться и направиться обратно? Слишком опасно, нет никакой гарантии, что всё пройдёт гладко. Впрочем, если ей повезёт и она встретится с попутчиком, можно будет сесть ему на хвост и попытаться ехать за ним как угодно долго – по сравнению с повозкой это будет самое сложное. А если везение иссякнет, она всегда может зайти в первый попавшийся отель и спросить дорогу. Но кто же поедет в такую рань в гости к незнакомым людям? Кто захочет выйти на свежий воздух? Впрочем... Кого-то может и хватить. Хотя вряд ли. Лучше бы под руку попадалось что-нибудь приятное. Выбор очевиден — замок! Замок, прекрасный замок, единственное достойное место во всём мире, где никто её не обидит! Прямо сейчас! Спросить бы, где тут ближайший замок? Лина поспешно вернулась в гостиницу, там сидела всё та же компания, и крикнула: — Достопочтенные сэры, не подскажете, где тут ближайший замок? Дама в красной косынке и субъект с ослиным лицом быстро переглянулись и уставились на неё, как на диковинное насекомое. Дама как-то очень странно хихикнула. «Ослиный» тип с задумчивым видом почесал переносицу. — Чешется, — тихо пробормотал он. — И дышать трудно. И голова болит. Это всё от шерсти. Не туда смотрю. Эй, вставай, граф, ты едешь или нет? — он толкнул сидевшего рядом постояльца. — Давай садись на телегу и садись, покуда людно. — Через два часа буду у дороги, у большой скалы. Там будет развилка, налево и прямо, до самой скалы, опять налево. Поедешь прямо – встретишь повозку, — пробурчал тот, поднимая голову. Собравшиеся тут же оживились. Появился рыбак с косичкой, стал что-то шептать на ухо джентльмену в зелёном сюртуке. Лине снова стало неуютно: на неё снова никто не обращал внимания! Она уже приготовилась было уйти, когда джентльмен в фиолетовом сюртучке шагнул вперёд и поманил её пальцем. Видимо, это был хозяин постоялого двора — с какими-то двумя крепкими мужиками, похожими на вышибал. — Далеко ли собралась, красавица? Давай знакомиться, меня зовут мистер Валлори, я хозяин. Ты из благородных? Вид у тебя какой-то странный, даже не понятно, с какого боку к тебе приглядеться. Можешь присесть. От такой атаки вопросами Лина застыла, как вкопанная. С одной стороны, возразить было нечего, и, тем не менее, сам джентльмен выглядел и говорил почти безупречно. Он говорил с невероятной скоростью, так, словно читал каждую мысль на лету. — Сэр, не подскажете, где здесь замок? — повторила она свой вопрос. Ей хотелось казаться любезной. Всё-таки хозяин, хоть и сомнительного заведения. — Замок? Если ты про замок у скалы и всё такое, то это в милях тридцати отсюда, на северо-запад. Я говорю про тот, который с башней. Вот, теперь ты знаешь, куда ехать. Хорошего дня! — сказал он, отворачиваясь. Ясно-понятно... Интересно, а маги умеют перемещаться в пространстве? И чем они тогда отличаются от обычных людей? Лина задала этот вопрос вслух, и хозяин с крепышами сразу же посмотрели на нее с сочувствием. Да что такое с этим миром, откуда такие странные привычки? — Маги... Маги... Выдумки, да и только... — донеслось до неё. Должно быть, в последних словах таилось достаточно много ненависти. Она непроизвольно улыбнулась. Хозяин с неодобрением погрозил ей пальцем и со значением уставился в пространство. Лина поспешила удалиться. Разговор не добавил ей оптимизма, зато показал ещё один участок природы, над которым она совершенно не властна. Зато научилась кое-чему новому. Правда, неприятное впечатление осталось, правда, непривычно понимать, чего от тебя хочет окружающий мир. Ну ничего, научится. Магия, если не считать последней встречи, казалась ей совершенно безопасной и даже увлекательной. Теперь осталось только придумать, как побыстрее добраться до замка. Она вздохнула. Поход предстоял долгий, несколько дней, значит, надо собраться и настроиться. Барсика следует кормить два раза в день, иначе, конечно, он сдохнет. Еда ещё есть... Можно набрать орехов и ягод, набрать грибов — грибы-то тут есть, вроде бы. Может быть, здесь живут волки? Ладно... В пути всё будет ясно. Лина снова собралась с духом и, взяв сумку с вещами и Барсиком, смело пошла на северо-запад, насколько понимала, где он находится. Тропинка широкая, залитая тусклым английским солнцем. Замок... Замок... Ладно, проехали! А там, поди, и до этой их школы добраться можно. Опять же, пешком. Или попросить мимо проезжающих подвезти... Разберёмся. Лина шагала уверенно, Барсик сопел в сумке, и оттого его нестерпимо хотелось приласкать и погладить. Хорошо, когда рядом есть такой маленький комочек, от которого тут же настроение поднимается. Но если так просто идти, то устанешь. Лина стала перебирать воспоминания. Столичная жизнь, яркая, полная блеска и сбывающейся мечты. Убогий контраст с теперешним нищенством, где у неё нет ничего, даже имя, видать, придумали от балды. Лина Блэк... Не спорила, имя красивое, с таким можно жить, но... Почему всё так несправедливо? Впрочем, думать об этом можно до бесконечности. Лучше вспомнить старое доброе время, свои чувства и своё окружение. «Сколько у меня времени?» — подумала она и решила, что не более четырёх дней. Значит, передохнуть, собраться с силами — и вперёд! Где эта их школа? Ей представлялся суровый английский пансион, о котором она столько читала в книгах, высокие узкие окна с решётками. Правильно, чтобы дети не могли выпрыгнуть и разбиться насмерть о булыжники мостовой. Чтобы не лезли в пекло, изображали покорность, восхищались жестокими директорами и благодарили за внимание к своим ничтожным персонам. Понятно, ничего путного в голову не лезло. И вдруг воспоминание врезалось в память. Столица... Столица... Как же убог был Лондон по сравнению с блистательной Москвой! И как она тогда радовалась всему новому, до дрожи не могла надышаться на шумном веселье столичной жизни и вертела головой, пытаясь углядеть всё сразу и не упустить ничего важного. А сейчас? Сейчас! Как давно всё это было! Бедность. Постоянные унижения. Будто самое начало её пути, когда наконец ступила на эту заброшенную тропинку и впервые ощутила настоящую жизнь. Только никакой Москвы. Саратов, глубокое Поволжье. В Москву она только потом перебралась, уцепившись за богатого хмыря. Толерантка, чёрт возьми. Все они были в подчинении у этой самой хозяйки: сводницы, якобы благочестивой вдовы. Но в своём беднейшем положении Лина умудрилась выгрызть и плюсы: она познакомилась с модой и макияжем, искусством обольщения, тонкостям причёски, мимики и грима, научилась моделировать тело и лицо по собственному желанию — причём очень быстро, уже через год. И эта изнанка жизни её захватила с головой, гнилью вплелась в вены, очернила кровь сильнейшим ядом, обесценила душу, притупила и то и другое — и высветила единственную область, которую она действительно могла считать своей. Лину завораживала красота зла. А слово «гармония» означало на её языке окончательный триумф красоты над смыслом, уход из жизни. Оттого-то все монахини, покойницы и проститутки, какие попадались ей на дороге, казались красивыми в полном соответствии с эстетикой зла и славились долгой и полной наслаждений жизнью. Кто бы в наше время стал верить в смерть? И кто бы поверил в добро, способное служить красоте? Лине и требовалось, чтобы красота служила добру. Красивая смерть выглядела завораживающе. Такая смерть сразу же приобретала высокое, спасительное назначение, ибо была прекрасной. Хорошо жить красиво, умирать красиво — этого ли не хотят все? А ведь такими прочие толерантки и были — утончённо-увядающими, томно-прокуренно-пропитыми, источающими «Магнолию», что перекрывала собою смрад сношения, эфемерно-широкой грудью своей обнимая шеренгу поверженных и униженных. Монахини и жрицы смерти — если, конечно, такое слово уместно. Словом, умереть красиво было им главным образом необходимо. Конечно, тот публичный дом её сильно испортил, вплоть до того, что она могла уже тогда идти в общество «ДОЛОЙ СТЫД», ведь не боялась показываться перед клиентами в одних только нитках жемчуга, что опускались на грудь и обвивали худую мальчишескую талию, которая казалась сейчас намного тоньше, чем в двадцать два года. Но ведь дело не в количестве и разнообразии шрамов и надрывов на её теле. Дело в способности эти шрамы увидеть. Потому что любая визуализация немедленно сопровождается соответствующею коррекцией сознания — и чем сильнее мы напряжёмся, стараясь визуализировать шрам от пули или ожог от сигары, тем сильнее затем потребуется ретушь сознания, чтобы не видеть чёрной кожаной портупеи, ляжки, прикрытой надорванным французским батистом, и наконец самой вот этой дуги предплечья, затянутой в чёрную кожаную перчатку? Сама она вызывала своей наготой восторг у мужчин и зависть у других девушек, бывших ровесницами и подругами, но мужчины этого, понятное дело, не понимали. И даже, конечно, радовались, глядя на такую востребованную товарку: конечно же, ей нужны какие-нибудь драчуны, мучающие других, — вот только хотела бы она таких отношений сама? И пристрастилась ко всему этому постепенно: позволяла ласкать себя в минуты любовного томления так же равнодушно, как гляделась в зеркало в уборной. А потом она даже выпивать стала с удовольствием. И пристрастия стали определённые: особенно её тянуло к ласкам живота в том или ином смысле, когда рука плавно очерчивает пупок, рисуя в податливой плоти сложную гибкость узоров, в которых проявляется тайна женского существа, щекочет, чуть давит, даже до боли, довольно приятной, только сильнее распаляющей боли. При этом под такой же гибкой ладонью по телу пробегает сладкая дрожь, по сравнению с которой тёплый абсент слишком щадящий, а походка чересчур скромная. Зато сразу появляются отблески сильных чувств на запрокинутом лице — оно приобретает мечтательную, совсем особую сладость. Да и мужчинам нравятся именно такие позы, когда можно замереть неподвижно, искоса глядеть на происходящее под твоими пальцами, на чуть расширившиеся глаза и чуть поджатые губы. К концу полового контакта у неё снова начинали течь слёзы, и скоро деньги у очередного «Дона Жуана» кончались. Этот «Дон Жуан» был сыном влиятельного человека, но не то чтобы особенно умён, а, скорее, многословен и много читал, придавая особое значение каждой строчке из Плутарха, иногда забывая в уме добавить к написанному четверостишье ещё какого-нибудь поэта. В результате каждое его предложение, не имевшее под собой никакой внутренней опоры, теряло убедительность. Иная мысль получалась похожей на фразу из плохого романа, на которую наложили эффект постраничного наложения. И только руки скользили по телу, развязно-желанно, с многозначительным подмигиванием его глаз, сопровождая ласки стихотворными куплетами, написанными с умной небрежностью, и Лина только этим рукам и отдавалась, не до стихов ей было в тот момент. Не зря берегла прелестную раздельную комбинацию, отказавшись от корсета, так было клиенту проще добраться до живота и доводить её до конца своими жадно-нетерпеливыми, грубонежными пальцами. Можно сказать, что Вертинская стала в этом деле ею мягко любимой, доводила её до жаркого исступления, сжимала и отпускала изо всех сил, читала порою какую-то порнографическую книжку и считала это подготовкой к любовному акту, после чего обнажала Лине живот, нежно массировала его, шептала: «Девочка моя! Какое у тебя сокровище! Ты такая маленькая, беззащитная и такая красивая… Неужели тебя никто никогда не касался?» — и продолжала ласкать живот, обводила пупок, надавливала на него, всё более распаляясь, повторяя: «Вот здесь у меня самое чувствительное местечко, я надавлю вот так…». И продолжала тереться, касаться, поглаживая, сжимать и отпускать, касаясь особенно чувствительного места ещё и языком, лизать, словно дитя, эту розовую ямку, всё сильнее, до тех пор, пока Лина не теряла над собой контроля. Их обеих зачастую звали к себе клиенты, просили поцеловаться, поласкать друг друга, даже просили переспать, а сами на это смотрели, удовлетворяя себя, а позже сами приступали к делу. Сейчас Лина думала обо всём этом относительно трезво, ведь все её моральные ориентиры вывернулись наизнанку. Да, ей стало нравиться, но это не делает её прогнившей шлюхой! Приходится приспосабливаться и многим жертвовать! Только вот благодарности общества никакой. Только отвешивают пощёчины за то, что сношаешься за деньги, без денег, если вообще чиста. Отлично, лучше уж спать за деньги. И приятно, и выгодно. И если бы ей платили за оскорбления, она бы стала самым грубым человеком на земле. Как-то клиент обругал её, так она вытащила из кармана двадцать червонцев и ответила: «Купите оскорбления получше». Другие девушки в публичном доме относились к ней холодно, ведь были такие же пролетарки, как и она. Вертинскую, видимо, принимали за благородную юную деву, бывшую в жизни всего один раз, иначе не было бы такой платы, которая позволяла не становиться доступной любому желающему. Лина же не пускала клиентов дальше порога, требуя своих денег, потому что она по-прежнему была уверена в своём девизе: женщина даётся лишь раз, только девиз этот был так же глуп, как и сами люди. Уходя, клиент иногда похлопывал её по животу. «Ну как?» — спрашивал. Он видел перед собой голодную большевичку с худым, почти измождённым лицом и брезгливыми глазами, несомненно, выпускницу интернатского кружка, вполне урождённую мещанку. Может быть, он и представлял её себе, этот клиент, трогательную и наивную, нетронутую девственность, какую видели другие. Лина фыркала: культ девственности у них, видите ли, был в почёте. Особенно считалось в нашей стране, считали клиенты, а потому ей доставались унижения вроде «блудливой рожи», как выражались бывалые уголовники. Есть такое словечко «блядь», которое до нашего цивилизованного времени не дожило, давно ушло из лексикона простых людей, поэтому пришлось придумать что-то своё, похожее, чтоб характеризовало человека по его поведению. И товарищ Маяковский писал: «я в баре буду блядям подавать ананасную воду», и дамы эти стыдливо прикрыты точками. Но проститутка, хоть и знает, за что получает деньги и за что держится, сама по себе уже не является ни невинностью чистой, ни даже особой чувствительной натурой. Только сейчас Лина заметила, что уже вечерело и ноги её сильно устали от ходьбы. Она настолько погрузилась в воспоминания, что забыла о ходе времени. Вечер прохладный, наверняка темнеет рано. Нужно сделать привал. Лина огляделась вокруг: вокруг деревья, кустарник, дорога. Она определила направление по тропинке, которая вела сюда. Похоже, сегодня она сильно продвинулась. Можно идти, наверное, уже скоро тот замок. Только идти уже совсем не хочется. Лина свернула с тропы на поляну, уселась на поросший травой бугорок, расстегнула две верхние пуговицы на блузке, чтобы хоть немного остыть, поправила волосы, освободившиеся от шпилек, снова собрала их. Она поспешно покормила Барсика и сама стала размышлять, как бы разжечь костёр. Ягоды росли рядом, пышными гроздьями висели под самым боком, их так и хотелось сорвать, да времени нет — усталые ноги болят и ноют. Лина принялась собирать сухие ветки, собираясь развести кострище, оглядываясь по сторонам, и наконец собрала небольшую горку из палок. Как же её разжечь-то... Ни спичек, ни огнива нет. Магия! Она может разжечь огонь магией! И палочка есть, и книги, где написаны волшебные формулы! Окрылённая, Лина принялась перелистывать учебник по Заклинаниям, найденный в сумке. Изложены были они довольно просто: надо было сосредоточиться, представить себе пламя и произнести волшебное слово, взмахнув палочкой по инструкции. Занесло её, конечно, от души... И неизвестно, сколько пешком идти до этой грёбаной школы... Если честно, ещё не добравшись до неё, Лина её уже ненавидела. И с чего профессор Дамблдор её бросил в Косом переулке? С другой стороны, он ей ничего не обязан говорить. И она ему ничем не обязана. Ну и ладно! Своими силами дойдём, да, Барсик! Полистала ещё, бормоча под нос: — Надо что-нибудь наколдовать... Может, в учебниках что-то есть... Чары восстановления. Репаро, значит... — осмотрела свои вещи. — У меня вроде бы ничего не сломано. Световые чары, Люмос... Буду использовать как лампу ночью. Отпирающие чары, Алохомора... Буду вскрывать замки. Запирающие — Коллопортус... Ладно, — захлопнула книгу. Прохладно, но не настолько, чтобы разжигать костёр. Но темно... Нужно хотя бы этакий фонарь на конце палочки зажечь. Лина взмахнула палочкой, как было написано в книге: — Люмос! — на конце палочки загорелся крохотный огонёк, сравнимый со свечой. — Вот это круто... — она всё никак не могла оторвать взора. Ай, чудеса, ай, красота! Она повела палочкой из стороны в сторону, и рассмеялась. Потом её осенило: — Эй, а как тебя потушить? Сейчас... — она напрягаясь, вспоминая заклинание. — Ага! Нокс! — огонёк тут же погас. — Ух ты! От всего этого спать хотелось только сильнее. Лина уложила всё в сумку, проверила спящего в ней Барсика, после чего застегнула её. Сама она калачиком устроилась на траве, долго ёрзала среди колючих травинок, но всё-таки смогла принять удобное для сна положение.       Утро выдалось свежим и вполне спокойным. Лина нарвала ягод, в которых сумела угадать ежевику, поела сама и накормила Барсика. В путь, в путь! Лина выбралась на тропинку и снова зашагала вперёд, прокладывая мысленный маршрут. Тридцать миль на северо-запад... Даже в голове не укладывается, далеко ли это или нет... Долго ли идти? Сначала надо сначала дойти, а уж потом понять, как далеко добралась. О, если бы не эта борьба с собственными ощущениями, возможно, всё вышло бы иначе. Угрызений совести она уже не чувствовала — слишком далеко ушла от мира, слишком долго она не слушала себя, и вот теперь внутренний голос, извиваясь в пыли, шептал, что ничего не вышло, ничего, совершенно ничего. Всё не так. Даже близко не то. И потом, разве это спасенье? Идти куда-то в неизвестность, звёздно-тёмную неизвестность, которая, может быть, даже вовсе не там, где ей показывают звёзды и деревья? Лине стало страшно. Что, чёрт возьми, за судьба ждёт её впереди? Кого она встретит в своей вынужденной экспедиции? Ответ мог быть только один: никого. Идти неизвестно куда, строго на северо-запад, почти весь день, до следующего рассвета, потом ещё полдня — и пусть эта неизвестная бесконечность будет бесконечной. Она шла-шла, пока путь ей преградили внезапно появившиеся из ниоткуда люди в длинных чёрных накидках с капюшонами — словно ночью, на расстоянии вытянутой руки, выросли из-под земли и встали плечом к плечу. Лина остановилась, как вкопанная. Соткались из воздуха! Что им нужно! Сделала пару шагов назад, собралась уже бежать, но... — Остановитесь, мисс. Мы хотим поговорить с вами, — сказал высокий голос. Только один голос! Лина собралась с духом и подошла поближе. Словно от этого разговора зависело, не появится ли наконец из пустоты очередной враг. Краем глаза она заметила, с какой тревогой оглядываются по сторонам другие. Из-под капюшонов на неё глядели чёрные глаза — смотрели без удивления, внимательно и серьёзно. Глаза, которые по очереди изучали её всю, ноги, плечи, руки. — Что вам нужно, господа? — вежливо спросила она. Ей показалось, она нашла правильное обращение — полное отсутствие фамильярности. Если они действительно принадлежат к какому-то тайному обществу, эта вежливость, несомненно, послужит им на пользу. — Мисс Лина Блэк, зачислена на первый курс школы чародейства и волшебства Хогвартс, — ответил тот же голос из темноты. — Насколько нам известно, там сейчас учебный год. Но куда же тогда вы держите путь? Лина остолбенела. Это за ней пришли, стало ясно. На неё охотились. А с такими, ясное дело, нельзя разговаривать в лёгкой непринуждённой манере. Теперь, чтобы не попасться, нужно было действовать самым решительным образом. — Хорошо, хорошо. Извините, пожалуйста, я очень спешу. Я очень рада, очень-очень! Я даже представить себе не могла, столько дел с этими событиями, просто голова кругом, — что за дурь она несла сейчас? Лина сама не знала, почему вдруг этот тяжёлый, замкнутый на себе мир вдруг показался ей недосягаемым островом в открытом море. Ради чего стоит терпеть это нескончаемое и унизительное для человеческого достоинства гонение? — Объясните, что случилось, — мягко произнёс другой голос — мягкий, глубокий, со спокойными интонациями. Похоже, он принадлежал человеку очень опытному, потому что не позволял себе терять ни минуты на вступление. С минуту Лина колебалась. Рассказать правду — значит потерять шанс на спасение. Полным самых страшных предположений голосом она начала: — Мне пришло письмо в Лондоне. Я пошла в Косой переулок, всё как нужно. Потом подумала: можно ведь попасть в школу через камин? Ну и провернула... — под конец Лина совсем поникла, чувствуя, как сгорает от стыда. Через камин, конечно, проще всего, думала она, поднимаясь по ступеням, через дымоход и внутрь. Там только каминная полка, три стены, пол, огонь — настоящий огонь, такой, про который можно рассказать. Люди в чёрном переглянулись, один из них едва подавил смех. Лину трясло от страха. Неужели они понимают, о чём она говорит. Жаль, они говорят так, словно она для них просто ребёнок. Ах да, так и есть! — Мисс, мисс... — сокрушённо покачал головой первый. Он уже чуть расслабился, понял, видимо, чего она ждёт. — Вам никто не сказал, что в Хогвартс нельзя попасть через каминную сеть? Поражён вашей изобретательности. Но не будем терять время. Возьмите меня за руку, — Лина поколебалась. Такое уже привело её к кошмару, из которого она не может выбраться по сей день, и что будет дальше, страшно представить! Человек в чёрном словно прочёл её мысли — так пристально в неё вглядывался — и поспешил успокоить: — Всё будет хорошо, мисс Блэк. Мы перенесём вас на станцию Хогсмид. Там уже все собрались, верно, Стивен? — обратился он к тому, кто говорил с ней раньше. Тот отозвался: — Почти все, сэр. Интересный случай, Френсис... Лина протянула руку тому, кого назвали Френсисом, нащупала его холодную ладонь и слегка сжала. Она уже поняла, куда идёт. Её охватил ужас. Нет, нет, сказала она себе. Не думай об этом. Молчи. Забудь. Скорее, скорее. Время уходит. Совсем. Их всех резко подхватило, словно крючком под рёбра, швырнуло куда-то вверх, а затем подбросило. Вокруг завертелся яркий вихрь, в глазах замелькали красные искры, оглушительно, нестерпимо громко загремел гром, чья-то рука больно сжала Линино плечо, голова дико мотнулась, раздался чавкающий звук, хруст, дрожь и всё стихло. Они оказались уже на станции, как Лина сумела понять. Около неё простиралось что-то похожее на деревушку с небольшими домиками, ещё вдалеке темнели очертания замка. Лина вгляделась — здоровенный какой, подумала она с ужасом. Просто исполинский! Ещё и озеро огромное отделяет его от станции! Через него нужно точно плыть на тех лодках, что стоят на приколе! Лина задрожала и попыталась отойти от людей в плащах в сторону. Тогда их предводитель — теперь она поняла кто, сэр Френсис — быстро обхватил её вокруг пояса и поставил на платформу перед собой. — Мисс Блэк, я бы посоветовал вам переодеться в мантию. На вас маггловская одежда, — что это означает, Лина не поняла. Ну да ладно. Главное, рядом знакомое плечо. Только где переодеться? Вопросительно взглянула на сэра Френсиса, и тот поправился: — Ладно. Накиньте пелерину сверху. Багаж отдадите нам, как только прибудет поезд. За питомца не беспокойтесь, довезём прямо в замок. Сэр Френсис убрал с лица капюшон, словно ему стало жарко, и Лина увидела мужчину лет тридцати пяти. Светлые, коротко стриженые волосы, правильные черты лица, на нём добротная одежда английского джентльмена, причём очень хорошего покроя. Хорошо одет. Глаза умные, решительные. Или, может, уставшие. Лина почтительно присела, проявляя уважение. Мужчина кивнул в ответ, развернул свиток пергамента с печатью, сверился со списком фамилий, лежащим рядом, отдал команду, забрал сумку, дав Лине только длинную чёрную пелерину, и исчез за холмом, оставив после себя неясную дрожь воздуха. Потом так же исчезли все, кроме сэра Стивена — тот стоял возле неё, с усмешкой глядел на неё и молчал. Кивнул в знак приветствия. Примерно тех же лет, только волосы чуть потемнее, и держится иначе. Да, точно, совсем другой. Мягче, обходительнее. Профиль, кажется, римский. Красивые глаза, задумчивые. Ей нравятся такие мужчины. Плащ у него хороший, правда, слегка мятый. Лина быстро накинула пелерину, помеченную слева вышитым гербом с письма, и сразу почувствовала себя лучше. Накидка словно согревала её изнутри. Сэр Стивен огляделся и вдруг сказал: — Пригляжу за вами, пока поезд не прибудет. Только-только утро, приедет он вечером. Предлагаю пройтись по Хогсмиду, не тратя время впустую.