Cannibalization of the Apex

Утро встретило мир неизменным. Лучи солнца пробивались сквозь занавески, звуки чьего-то праздного разговора были слышны из холла. Птицы чирикали за окном, и местный кот завывал, выпрашивая завтрак. Чьи-то шаги промчались снаружи, громко раскрылась дверь, впуская сквозняк. Сатору всë ещё не было. Сугуру не спал всю ночь, наблюдая, как темнота превращается в серые сумерки раннего утра, прежде чем солнце наконец нашло свой путь на небо. Он смотрел на потолок своей комнаты, считал и пересчитывал трещинки на нем. Проклятие Сатору всë ещё бурлило в его крови. Он хранил надежду, что ничего из вчерашнего не было реальным. Что он проснется с Сатору, растянувшимся на его груди, не дающим ему дышать, отрубившимся от количества съеденного сладкого. Сугуру бы отпихивал его, и Сатору бы ворчал и прилипал к нему сильнее, упрямо держа глаза закрытыми, чтобы убедить его, что он всë ещё спит. Он надеялся, что кто-то зайдет сейчас и скажет, что всë это было шуткой. Он надеялся, что Сатору будет смеяться над ним из-за того, что он поверил, что тот умер бы так легко. Он надеялся, что сможет ворчать об этой шутке и просто жить дальше так, будто ничего не изменилось. Всë ощущалось неправильным. Как будто Сугуру случайно шагнул не в ту жизнь, в обстоятельства намного более неудачливого Сугуру, чем он. В любую минуту всë вернется на свои места, и он сможет вернуть Сатору. Если он не будет двигаться, если он останется в постели и откажется встречать этот день, кто сможет сказать ему, что всë это — реальность? Если он откажется встречать новый день, это не будет считаться жизнью, не будет считаться движением вперед, первым шагом, чтобы оставить вчерашний день позади — оставить Сатору позади. Слëз не было, хотя его глаза жгло. Он лежал абсолютно не двигаясь, хотя всë его тело уже онемело. Он не умирал, но чувствовал себя так, будто никогда больше не сможет дышать. Проклятие всë еще билось внутри, как и всю ночь, в попытке выбраться. Горькое, болезненное напоминание. Голова Сугуру была обжигающе горячей от горя, желудок обливался кислотой от вины. Он почти пожалел о том, что проглотил его, он почти пожалел о том, что оно не разорвало его на лоскуты этой ночью. Он почти захотел выпустить его сейчас и дать ему закончить всё. Вместо этого он лежал без движения и притворялся, будто жизнь не продолжалась, будто смерть Сатору ничего не значила. Он не знал, сколько времени прошло перед тем, как дверь его комнаты открылась и Сёко заставила себя войти. — Чёрт... Выглядишь отвратно, — сказала она, но её голос был охрипшим, а глаза мрачными. Она сомневалась ещё пару секунд, стоя в дверях, пока наконец не вошла и не села на его кровать. Тишина. Она открыла рот несколько раз, сделала несколько прерывистых движений руками и застыла. Им было нечего сказать, поэтому она просто сидела рядом с ним, сжимая пальцами матрас, и тишина между ними была в форме голоса Сатору. Как безнадëжны они были. Сатору всегда называл Сугуру и себя сильнейшими, и всë равно Сатору погиб, а Сугуру не смог этого предотвратить. Сёко была единственной, кто мог пользоваться Обратной Исцеляющей Техникой, и всë же Сатору утёк сквозь её пальцы. Самое многообещающее поколение в руинах от рук человека, который даже не мог видеть проклятия. Рука Сёко нашла руку Сугуру, сжала её нерешительно, аккуратно. Он и Сатору всегда были тактильны друг с другом, но Сёко никогда не была такой ни с одним из них. Может быть, потому что она меньше, потому что она девушка, потому что она Сёко, но там, где они с Сатору были прижаты друг к другу голой кожей, Сёко всегда оставляла немного пространства. Не потому что они не были друзьями, не потому что её это не волновало — она просто не показывала свою любовь чрезмерно тактильно, как Сатору, или нежными словами, как Сугуру. Она смеялась над ними и лечила их, когда было нужно, она опускала их на землю своим острым языком. Но она всегда, всегда была рядом, когда они в ней нуждались. И сейчас она здесь, пытается заполнить пространство бесконечной тоски Сугуру своим неловким способом. Я не привыкла к такому, но я знаю, что это нужно тебе — говорило её лицо. Это была Сёко; она всегда знала, что нужно другим, она всегда могла это предоставить. Его рука сжала её, и они сидели так недвижимо. Здесь было нечего сказать, ничто не могло заполнить потерю, которая тенью лежала между ними. Они могли только держаться друг за друга, чтобы не уплыть в холодное море горя. Ничего больше. Прошло много времени перед тем, как Сёко действительно заговорила. — Я думаю, ты должен встать. Оставаться в постели ничем не поможет, ты не почувствуешь себя ничуть лучше. — Ничего не поможет. Сёко промолчала — это была сырая правда. Она просто встала и начала тянуть его за плечи, пока он не сел. — Давай, по крайней мере нужно что-то поесть. Всего лишь до кухни и назад. Смутно он понимал, что его желудок пуст. Он не ел ничего после того арахиса, который Сатору кинул в него в самолёте вместо нормального завтрака. Но мысль о том, чтобы встать и пойти поесть, была такой далёкой и нереальной, что его голод глох под тяжелым одеялом горя. В нем не было сил ни на что, кроме как лежать и медленно вянуть, его разум заполнял туман мыслей, которые не превращались ни во что определенное — кроме смутного образа последней улыбки Сатору. Но Сёко отказалась оставлять его одного, и ей всë-таки удалось заставить его встать, хотя его ноги казались ему чужими. — Ты катастрофа, — пробормотала она, оглядывая его волосы, которые должны были сейчас выглядеть как крысиное гнездо. Он не стал разбираться с ними вчера, просто распустил пучок. Он был уверен, что где-то на них все ещё была кровь. Он не мог заставить себя волноваться об этом. — Ну, ладно. Пойдём, просто достанем что-нибудь для тебя. Он не хотел покидать комнату. Он не хотел встречаться с миром снаружи, видеть дверь в комнату Сатору, закрытую навсегда; их привычный столик, потерявший главного своего гостя. Он не мог понять, как Сëко настолько хорошо функционирует в такую рань. Её плечи были напряженными, глаза красными, губы сжаты так сильно, что белели от напряжения. Она взяла его под руку и повела к кухне, и она ни разу не спросила его о проклятии. Кому это по-настоящему было нужно? Они ели в тишине, Сугуру по большей части просто ковырял свою еду. Он не обращал особого внимания на то, что ему дали, ничего не казалось вкусным. Он съел пару кусочков рыбы и ложку супа и почувствовал, будто его сейчас стошнит — проклятие перевернулось в его животе. Сёко посмотрела на него, не говоря ни слова перед тем, как забрать его тарелку. В конце концов, всё, что Сугуру смог осилить, была маленькая миска пустого риса. Сёко не спрашивала его, хочет ли он заняться чем-то еще. Всë было очевидно по тому, как тряслись его руки, когда он пытался есть; по тому, как он всë время забывал, где находится; по его глазам, мельком ищущим Сатору, опаздывающего на завтрак. Она просто встала, чтобы отвести его в комнату. Они прошли по молчаливым коридорам школы; редкие люди, которых они встречали, отступали с их пути, уводя от Сугуру взгляды. Он понимал это, сейчас он ощущал себя ничем больше, чем парнем, который только что потерял своего лучшего друга. Он тоже не мог смотреть в их лица, в лица старших и младших одноклассников, которых он подвëл. Вместо этого он посмотрел в окно, именно в тот момент, когда чья-то белая макушка повернула за угол в морг. Он застыл как статуя, почти сбив Сёко с ног, схватившись за её плечо, пока его глаза всë ещё не могли оторваться от окна. — Они здесь за ним? — Да, это его семья, — сказала Сёко, потянувшись за его рукой, но он уже её отпустил, повернувшись назад. — Сугуру— — Я должен идти. Она не стала его останавливать. Они были единственными людьми перед моргом. Пара перешёптывающихся стариков и младших мальчиков и строго выглядящая женщина, возглавляющая их. Беловолосые, в тусклых традиционных одеждах — они все так походили на Сатору, но не были похожи на него совсем. Проклятие начало жечь, когда Сугуру увидел женщину, которая говорила с директором. Её лицо не выражало и тени эмоций, губы были сжаты в прямую линию, волосы собраны в тугой пучок. Сатору редко говорил о своих родителях, но, основываясь на том немногом, чем он поделился с Сугуру, это точно была его мать. Пара шаманов вынесли носилки из морга, несколько младших членов семьи Годжо выступили вперед, чтобы забрать их. Сугуру вновь почувствовал тошноту, подступающую к горлу. Он не был уверен, что выдержит увидеть тело Сатору ещё один раз. Вместо этого он проскользнул между собравшимися, игнорируя странные взгляды, и подошёл к женщине. — Извините— — Не подходящее время для праздных разговоров. — Голос вонзился в него, как холодная сталь, её глаза обратились к Сугуру. Они были голубыми, но не такими бесконечными, невозможно голубыми, как у Сатору. Они походили на лед — непроницаемые и безжалостные. Эти глаза окинули его осуждающим взглядом, и в первый раз за это утро он вспомнил про свои нерасчесанные волосы и про то, что он всë еще был в домашней одежде. Это был один из тех взглядов, что заставляет вас расправить плечи. Он почувствовал тошноту, проклятие внутри него, похоже, пыталось порвать его желудок на лоскуты, неважно, как сильно он пытался его удержать. — Ты Гето, верно? Тот, кто не смог сохранить моего сына в живых? Сугуру вздрогнул всем телом от этих слов, проклятие в его животе карабкалось к горлу. Он сжал кулаки, не уверенный в том, как ответить на это, как защитить себя от обвинений, когда он знал, что ему не было оправдания. Мать Сатору даже глазом не моргнула, просто продолжила смотреть на него в молчаливом осуждении, пока Сугуру не мог найти слов для ответа. — Заканчивай уже. Чего ты хочешь? — сказала она строгим тоном, который напоминал ещё один удар хлыстом. Было сложно говорить. Не просто потому, что Сугуру был измотан, не просто потому, что тело Сатору было прямо здесь, но и потому, что проклятие не прекращало двигаться, прожигая его нутро, словно он проглотил звезду. — Я хотел спросить о... о похоронах... — Никому кроме семьи не будет позволено присутствовать. — Её тон был холодным, окончательным, не оставляющим места для аргументов. Воздух рядом с Сугуру порвался на части. Нет. Когтистая рука вытянулась вперед, черная, как необъятный простор космоса. Нет. Тело последовало за ней — колыхающееся облако двигалось, как океан звезд. Нет. Шесть пронзительных голубых глаз бесконтрольно плыли по разворачивающемуся телу, извивающемуся, чтобы охватить всю эту сцену. Это должно было быть его ошибкой. Прошлой ночью, когда он призвал проклятие Сатору во сне, это должно было быть его ошибкой. Чем-то, что он сделал бессознательно, из подсознательного желания себя наказать. Он не был тем, кто призвал его сейчас. Возможно, он не был тем, кто призвал его ночью также. Оно выбралось самостоятельно. Все в ужасе смотрели, как проклятие материализует себя, вкручивается в реальный мир своей невозможно большой массой. Звезды кружились на его теле, опадали возле глаз, и черные дыры у его рта поглощали их. Острые зубы тонули и появлялись из темноты, как и чернильные когти. Оно бурлило и шумело, как неспокойное море, холодно обозревая сцену с потаëнной угрозой, хранящейся в его глубинах. — В чëм... чëм смысл этого всего? — Сугуру почти не узнал голос матери Сатору оттого, как он дрогнул в удивлении. В отвращении. Она крепко сжала кулаки, сверля Сугуру яростным взглядом. — Что ты делаешь? Выпуская это сюда, у тебя нет никакого уважения? — О, не будь так жестока с ним, Матушка. Кровь Сугуру замëрзла в венах от этого издевательского голоса. Он смотрел, как проклятие медленно прокрутилось и повернулось, оборачиваясь в более человеческую форму, хотя в этот раз его зубы были всë ещё слишком острыми, его пальцы всë ещё слишком походили на когти. Четыре глаза на шее Сатору устремили взгляд к его матери, но ещё два на лице смотрели прямо на Сугуру. — Не думаю, что он тоже рад меня здесь видеть. Улыбка проклятия обнажила все его зубы. Где-то на периферии мыслей Сугуру знал, что должен отозвать его. Но шок всё ещë разливался по его венам, и всë, что он мог — это бессильно смотреть, как проклятие хохочет, глядя на накрытый труп. — Это я? О, я должен взглянуть. Оно скорее проплыло к телу, чем прошло — его твердая, человеческая форма сменяла чудовищную с каждым шагом. Шаманы, нёсшие накрытое тело, вздрогнули, попытались активировать свои техники, не уронив труп. Проклятие не обратило на них внимания. Оно приподняло саван когтем и потянуло. Сугуру старался не смотреть на него. На лицо Сатору, умытое от крови, на его глаза, которые кто-то закрыл, на зашитые раны на его шее и голове. Но единственное, что оставалось — это смотреть на проклятие с тем же лицом. Проклятие Сатору, разглядывающее труп Сатору. Его выражение лица было нечитаемым, почти как у куклы. Оно никогда раньше не переставало улыбаться. — Паршиво... Я надеялся оставить труп посимпатичнее. — Отзови его. — Он слышал мать Сатору, но не посмотрел на нее. Он не мог оторвать глаз от проклятия. — Ты меня слышишь? Не смей— — Матушка. Она не взглянула на проклятие, но была близка к этому. Её глаза вперились в Сугуру, будто бы он заставлял проклятие говорить. Но это был не он. Это был не он. — Ты должна позволить Сугуру прийти на похороны. Будет мерзко, если там не будет никого, кто бы действительно скучал по мне. Её лицо побагровело, и Сугуру был уверен, что через секунду она свернëт ему шею. — Бессовестный. Как ты можешь использовать это проклятие ради такой мелочной— — Матушка. Сугуру не увидел, как проклятие двигалось, но оно оказалось перед матерью Сатору, наклонившись к её лицу. Его зубы прорезались сквозь кожу, яркий голубой свет его глаз кружился вместе с чëрными дырами. — Не смей так говорить с Сугуру. Я знаю, что все вы ужасно расстроены, что вам придется поднять свои задницы теперь, когда меня не стало, но, может быть, ты могла бы заткнуться на какое-то время впервые в своей жизни, чтобы услышать то, чего я действительно хочу. Мать Сатору отступила, побледнев. Один из младших братьев кинулся, чтобы её поддержать, всеобщие взгляды всë ещё были прикованы к проклятию. Сугуру почувствовал, как подëргиваются его пальцы, напоминая, что он должен остановить проклятие, не дать ему сделать ситуацию еще хуже. Его сердце билось в странном ритме, ничего вокруг не ощущалось настоящим. Проклятия так себя не вели. Сугуру был экспертом, и ни одно из его проклятий, даже самые развитые из них, не имели такого уровня разумности. Или своей личности... — Я разочаровал тебя, Матушка? Ты всегда предупреждала меня, не правда ли? Не будь таким ебаным разочарованием, Сатору; думай о семье, Сатору; ты опозоришь нас, Сатору. Разве ты не рада, хотя бы чуточку? Может быть, новый сопляк, который из тебя вывалится, будет лучше приучен к ошейнику. У Сугуру стоял звон в ушах; ярость, ему не принадлежавшая, карабкалась вверх по его хребту, пробирала до костного мозга. Он не мог от неё избавиться, он не мог ничего сделать. Этот голос заполнял его голову, так сильно похожий на Сатору и в то же время совсем другой. Он говорил свободно, без какой-либо помощи Сугуру. Он говорил в точности как Сатору, его словами, с его чувствами. — Что здесь происходит? Каждый, кроме Сугуру и проклятия повернулись на голос, в сторону Яги, появившегося из-за директора. Директор захлопнул свой телефон и указал в сторону Сугуру. — Ваш ученик. Ученик, в единственном числе. Сугуру ничего не сделал. Яга присоединился к сцене, его глаза задержались на проклятии и переметнулись на Сугуру, полные вопросов, на которые у него не было ответов. Мать Сатору поймала момент, чтобы очнуться от шока и ринуться мимо проклятия её сына к Яге. — Я не знаю, чему вы учите детей в этой школе, но я никогда раньше не встречала большего неуважения. Это совершенно нездорово. Я надеюсь, вы примете строгие меры против такого поведения. — Я уверяю вас, мадам, — сказал Яга, не уводя взгляда от Сугуру, — мы это сделаем. Он кивнул ей, жестом указав, чтобы тело Сатору продолжили нести, повернулся к Сугуру. Проклятие сначала сомневалось, переводя взгляд с тела на мать Сатору, перед тем, как быстро переместиться и встать между Ягой и Сугуру. Яга резко остановился, поднимая одну бровь. — Сугуру... — Я не... — Собственный голос заставил Сугуру содрогнуться. — Я не заставляю его это делать. Уже было слишком поздно, но он поднял руку, пытаясь забрать проклятие назад. Плечи проклятия тряхнуло, и Сугуру почувствовал, будто засунул руку в ледяное озеро. Его края почернели и замерцали, и в первый раз в своей жизни Сугуру почувствовал сопротивление. Чистое сопротивление, с которым проклятие отказывалось быть проглоченным. Оно повернулось к нему с горящими глазами, обнажая клыки. — Я говорил тебе, что ненавижу это. Я остаюсь прямо здесь, нравится тебе это или нет, Сугуру. Что-то в том, как оно выплюнуло его имя, заставило Сугуру перестать пытаться. Инстинктивная реакция. В конце концов он знал, как звучал голос Сатору, когда подначивания заходили слишком далеко. Когда он действительно начинал злиться. Когда Сугуру действительно делал ему больно. Хотя проклятия больше не было внутри него, Сугуру всë еще казалось, что его сейчас стошнит. Яга был единственным разумным человеком в этот момент. Он подступил к проклятию, которое сразу же начало шипеть, оскалившись на него, но не обратил на него внимания. Он положил ладонь на плечо Сугуру и мягко его подтолкнул. — Вперед, давайте поговорим об этом в моем кабинете. Оставьте семье их скорбь. — Это по мне они скорбят, — выплюнуло проклятие, но, когда Сугуру повернулся, чтобы уйти, оно последовало за ним. Было облегчением уйти от всего этого. Дверь кабинета Яги захлопнулась за ними, и Сугуру занял стул почти на рефлексе. Как много раз они с Сатору попадали сюда: за драки, за пранки или просто за то, что забыли поставить завесу? На стульях были линии, которые Сатору процарапал от скуки, и колени Сугуру заболели почти на автомате от воспоминания о множестве часов, проведенных сидя в сэйдза. Эти воспоминания были словно осколки стекла в венах Сугуру, режущие его сердце. Если бы он мог, он никогда бы больше не ступил туда, где когда-то Сатору был жив. Проклятие Сатору расположилось на подлокотнике стула Сугуру, его холодное тело прикасалось к нему и посылало по рукам мурашки. Оно было так близко. Почему оно было так близко? Сугуру не был уверен, рад ли он, что оно не заняло место, на котором обычно сидел Сатору. Яга сел за стол, переплетая пальцы и смотря прямо между ними. Сугуру не знал, что сказать. — Итак, ты уверен, что не сможешь вернуть его к себе? — Я не вернусь туда, Я уже сказал это, и это окончательно, — прошипело проклятие, и Яга тяжело вздохнул. — Я боялся, что подобное случится. Разумное проклятие... Мы нечасто с ними встречаемся. Сугуру слышал истории, в которых проклятья могли мыслить, могли говорить. Но за всю свою карьеру шамана он никогда не встречал такого. Если честно, он думал, что это были просто сказки, созданные из чьих-то страхов. И сейчас он сидел рядом с одним из них — сейчас его лучший друг был одним из них. Он почувствовал, что мог бы засмеяться. Конечно, Сатору бы оставил подобное проклятие. Абсолютно нестандартное. — Кроме того, почему вообще у меня проблемы? Я тот, кто мертв, мне кажется, это должно давать мне что-то типа неприкосновенности, — пробормотало проклятие, качая ногами, как капризный ребенок. Чем оно вообще было? Это не был Сатору, Сугуру знал, что это не мог быть он. Только остаток, остаточные негативные эмоции, вырвавшиеся из его сердца, когда он проиграл битву. Ничего, кроме пустого эха последних мгновений жизни Сатору. Почему оно так много болтало? Почему оно болтало как Сатору? Оно не было им — не могло им быть. Проклятия происходили из эмоций, не из настоящих человеческих душ. Он не мог этого выносить, не мог выносить, как привычно оно прислонялось к нему; голос, который был похож на голос Сатору во всех неправильных смыслах; ран, из которых текло ночное небо вместо крови. — Что я должен сделать? — Он ненавидел, каким слабым звучал его голос, каким тяжелым и усталым было его тело, будто болезненность добралась до глубины его костей и обосновалась там для постоянного проживания. — Сугуру... — Он ненавидел жалость в голосе Яги и был благодарен ей; это было болезненно само по себе. Как ещё он мог бы себя вести? Два его самых многообещающих ученика сидели здесь: разбитый и погибший. — Единственное, что мы можем сделать сейчас— — Мы должны изгнать это! Двери распахнулись, впуская директора. Несмотря на его спокойное, хоть и расстроенное настроение перед семьей Годжо, сейчас у него почти шел дым из ноздрей, и он вперился взглядом в Сугуру так, будто хотел свернуть ему шею. Сугуру был так рад, что Яга станет директором в следующем году. С ним было проще иметь дело. — Я понимаю, что тебе тяжело, я понимаю, что твой друг погиб, но такое поведение — позорно, неуважительно. Ты сошел с ума? Выпускать его, заставлять оскорблять людей. У тебя совсем нет совести? — Директор захлопнул за собой дверь, взрываясь яростью в сторону Сугуру. Что-то острое и злое пробежалось вверх по позвоночнику Сугуру. Проклятие рядом с ним почти что обжигало его. Как только директор оказался в пределах досягаемости, оно сорвалось, кинувшись вперед, как змея, с глазами горящими от злости. Его лицо удлинилось пятнами вселенных, его зубы стали длинными и смертельными. Его злость горела так ярко, что Сугуру ощущал её, как свою собственную. Обычно он был тем, кто командовал и управлял своими проклятиями. Это был первый раз, когда он почувствовал, что канат потянули с другой стороны. Но он не был проклятием. Он сгрëб проклятие за воротник точно в нужный момент, оттягивая его физической силой, мысленно направляя его назад. Обычно его проклятые духи слушались без большого принуждения. По ощущениям это было как засовывать руку в кипящую воду и желать, чтобы она остыла. Оно взвизгнуло с негодованием, но подчинилось, возвращаясь в свою получеловеческую форму. Сугуру не убрал хватку, не веря, что оно останется послушным. Ему было тяжело дышать — ярость, которая ему не принадлежала, всë ещё прожигала его нутро. Директор остановился с контуженным выражением на лице. Яга поднялся на ноги в поисках одного из проклятых трупов, которых он держал в кабинете. Проклятие оставалось напряженным, но недвижимым. Его глаза не оставляли директора. — Оставьте его! Он ничего не сделал, — прошипело оно, и его дребезжащий голос вернул их всех к реальности. — Что это за поведение? — Директор весь сжался на секунду, он выглядел почти таким же безумным, как проклятие. — Нападение на человека, снова. Чем ты можешь оправдать себя, Гето? — Я остановил его, — было единственным, что Сугуру смог из себя выдавить перед тем, как Яга пришел ему на помощь. — Мы думаем, что проклятие достаточно разумно, чтобы действовать самостоятельно... — Достаточно?? — возмущëнно гаркнуло проклятие, всеми проигнорированное. — Сугуру не может удержать его вновь своей техникой, но, похоже, он может... по крайней мере, сдерживать его, пока что... — Яга замолчал, взглянув на Сугуру для подтверждения. Хватка Сугуру скользила, воля проклятия всë ещё горела в его груди, как второе сердце. Было тяжело удерживать его, когда оно уже начало действовать, но что-то внутри него было уверено, что в конце концов проклятие подчинится его воле. Даже если придется применить немного грубой силы. У него было достаточно опыта, чтобы быть в этом уверенным. Оно было упрямым, ни одно из его проклятий раньше не было упрямым. Но он мог с ним справиться. Он кивнул Яге. — Я думаю... Я могу управлять им. Оно просто застало меня врасплох. — Сугуру? Сердце Сугуру остановилось. Проклятие повернулось к нему, и его глаза были такими огромными, такими уязвимыми. Его искривлённый голос дрогнул в неуверенности, запнувшись о его имя. Оно звучало болезненно, предано. Это не Сатору. Он должен был запомнить к этому моменту. Это не Сатору. — Управлять мной?.. Что ты имеешь в виду, с чего бы ты— — Ещë одна причина, по которой мы должны изгнать его как можно скорее. — Директор перебил так, будто проклятие и не говорило. — У нас не может быть еле контролируемого, разумного проклятия, слетающего с катушек. Это уже опозорило школу. — Однако вы должны согласиться, это сильное оружие в нашем арсенале. — Яга подхватил его речь. — Особенно в паре с Сугуру. Сегодняшнее утро было ошибкой, нам не был известен уровень проклятия. Но я думаю, Сугуру более чем способен его укротить. Мы пока даже не знаем, как его изгнать, зачем растрачивать этот ресурс, когда мы можем использовать его себе на пользу? Их препирательство продолжилось, но Сугуру больше не мог сосредоточиться на том, что они говорили. Его приморозило к месту из-за взгляда проклятия. Из-за чистоты боли в его глазах. Он знал Сатору два года. Два года их жизни, их юности, два года, разделенные между двумя мальчиками, которые не вписывались никуда, кроме компании друг друга. Это казалось ему целой жизнью; ему казалось, что он знал Сатору так долго, что их души сплелись вместе тесно, неделимо. Они были одноклассниками, друзьями и чем-то ещё совершенно иным. Напряженные взгляды, почти вопросительное поглаживание костяшек пальцев Сатору о его, когда они шли рядом; слова, на которых Сугуру подавился. Слова, оставшиеся невысказанными, потому что — что значил один день? Потому что, в любом случае, он скоро скажет их Сатору. Это была его вина; он должен был знать, что мир слишком несправедлив, чтобы он мог позволить себе подобную нерешительность. Потерять Сатору было как потерять чувствительность в половине собственного тела. Он знал, что должен принять это; он знал, что не может жить дальше с дырой в сердце в форме Сатору, потому что Сатору никогда не вернется. Но почему тогда это проклятие, почему этот остаток ощущался так сильно похожим на Сатору? Почему тогда по одному взгляду в его глаза он мог сказать, что оно чувствует? Точно так же, как когда он смотрел на Сатору. Это было несправедливо. Это было жестоко. — Сугуру, давай же, — сказало оно голосом, который принадлежал человеческому мальчику. — Ты знаешь, что это я. Ты должен знать, что это я. Он не знал, он не мог знать. Некоторые проклятия притворялись вашими близкими, только чтобы обмануть вас, только чтобы заманить вас на верную смерть. — Сугуру, ты знаешь меня. Он держал мертвое тело Сатору в своих руках. — Сугуру... — Гето. Проклятие напряглось, но не повернулось. Сугуру заставил себя оторвать глаза от него и посмотреть на директора. — Оставь нас обсудить это вдвоем. С хлопком, проклятие взметнулось, вновь обнажая зубы. — Какого хуя? Вы не будете обсуждать, что делать с нами без нас. — Заткни свое тявкающее проклятие, Гето, — прорычал директор в ответ, плечи проклятия подпрыгнули в удивлении. — Оно становится слишком наглым. Лучше держи его в узде, если хочешь, чтобы мы поверили, что ты хоть как-то его контролируешь. Что-то холодное потухло внутри него; что-то, что он не мог по-настоящему назвать, но знал, что оно принадлежало проклятию, а не ему. Оно ненавидело это, ненавидело, что с ним так обращаются. Это было почти забавно, у него было собственное мнение о том, как с ним должны были обращаться. Сугуру почти почувствовал вырывающийся истерический смех, и он бы выпустил его, если бы сам не находил ситуацию унизительной. — Иди. И приберись в комнате Сатору, когда будешь там. Мы отправим семье его вещи завтра. Это наказание за твои действия сегодня. Его кровь вновь вскипела от злости, которая принадлежала ему и не ему. Он почувствовал, как проклятие взметнулось до того, как оно это сделало; почувствовал злые слова, которые рвались, как иглы сквозь его кожу. До того, как что-либо из этого случилось, он положил ладонь между лопаток проклятия. Оно замерло посреди движения. — Я пойду. Он хотел выбраться отсюда, из этой комнаты, из этого тела и из этой жизни. Он хотел оставить все эти сбивающие с толку эмоции позади, он не хотел больше думать эти бессмысленные мысли. Реальность рассыпалась в щепки; всë, к чему он привык, лежало переломанным и бесполезным у его ног, и ничего никогда уже не станет прежним. Он чувствовал себя пустой оболочкой, как будто, когда Сатору не стало, с жизни слезла вся краска. Его разум тонул в тумане, в нереальности происходящего. Он хотел, чтобы всë это закончилось, он хотел уйти от всего этого. Но даже когда он вышел из кабинета Яги, даже когда он покинул здание и пошел к общежитию, он не мог избавиться от тени смерти Сатору. Потому что, куда бы он ни шел, она обязательно следовала за ним. Голубоглазая и до боли настоящая. Открыть дверь в комнату Сатору заставило его выжать из себя последнее. Прошло всего несколько дней после того, как они уехали, чтобы привезти Рико. Всего несколько дней эта комната провела пустой. Домашняя работа Сатору всë еще лежала здесь в беспорядочной, незаконченной стопке, сбитая в угол рабочего стола, когда они доставали ноутбук Сатору для киномарафона. Его незаправленная кровать, простыни, раскиданные куда попало. Они выбирались из этой постели вместе, после того как уснули, пуская слюни друг другу на плечи, хмурые, сонные и неготовые к тому, что ждало их впереди. Всего несколько дней назад Сугуру проснулся, руками и ногами прилипнув к Сатору, практически обнимая его со спины, с настойчиво бьющимся сердцем: скажи ему, скажи ему, скажи ему. Но он не сказал. Он решил подождать. Ещё один час, ещё один день. Когда атмосфера будет лучшей, когда у них обоих будет хорошее настроение, может быть, после удачной миссии или полуночной прогулки. Он ждал идеального момента. И теперь он стоял в комнате Сатору и чувствовал себя так, будто стоит на могиле. Видеоигры, книги комиксов, пустые пачки конфет, разбросанные везде, кроме его мусорного ведра. Это были всего лишь напоминания о мальчике, который никогда не вернется. Комната была полна Сатору, и одновременно его сильнее всего в ней не хватало. — Это полный отстой! Сугуру вздрогнул. Он почти забыл о проклятии, но теперь оно пробиралось в комнату, обследовало ситуацию. — Ты же не дашь им вышвырнуть мои вещи, правда, Сугуру? Поверь мне, Матушка сожжëт всю мою мангу, она никогда не позволяла мне хранить её, когда я был ребенком. Ты не можешь дать ей забирать мои вещи снова! Оно наклонилось поднять одну из валяющихся книг. — Достаточно. — Сугуру удивился тому, как твердо звучал его голос, когда ему казалось, что он рушится изнутри. Проклятие замолчало. Оно не повернулось к нему. Внутри он был сейчас холодным, как лёд. Он почувствовал, будто что-то ударило его в спину. — Посмотри на меня. Медленно, оно выпрямилось. Казалось, прошла вечность или чуть меньше, прежде чем оно, наконец, повернулось к нему лицом. Каждый из его небесно голубых глаз сосредоточился на Сугуру, инфернально и не по-настоящему. Сугуру почти не мог в них смотреть. — Сугуру, не— — Я никогда раньше не работал с проклятиями, как ты, — он перебил, не дав ему продолжить, не дав ему вновь солгать. — Я не... Я не понимаю тебя, совсем. Я не понимаю, что ты такое и о чем ты думаешь. Я налажу всë и решу в скором времени, но ты должен прекратить это. Ты должен прекратить притворяться им. Проклятие смотрело на него, не моргая, не двигаясь. Было что-то ужасное в выражении его лица, разрушенное, разбитое. Оно не было ужасным так, как бывают ужасны проклятия. Ужас в этих глазах был исключительно человеческим. — Я это я, Сугуру, я всегда был собой. Как сильно он желал избавиться от него, засунуть в свой желудок и забыть, что оно когда-либо существовало. Он ненавидел то, что оно носило лицо Сатору, ненавидел, как оно заставляло это лицо выглядеть таким печальным. Проклятия не были людьми, проклятия не были человеческими душами. Проклятия были страхом, яростью и ненавистью, сгустками худших человеческих эмоций. Это не был Сатору. Это была вся ярость, вся ненависть, весь... весь тот ужас, который Сатору почувствовал перед смертью. Это всë, чем оно было. — Отойди, мне нужно убрать его комнату. Оно дернулось, его плечи опустились, но губы упрямо изогнулись. До того, как оно смогло что-то сказать, Сугуру повернулся к нему спиной. Он больше не мог его слушать, не мог на него смотреть. Намёка оно не поняло. Оно громко засопело, развернулось на каблуках и протопало к столу. Ни секунды не сомневаясь, оно раскрыло нижний ящик — тот, в котором у Сатору был тайник со сладостями. Сугуру слышал, как оно раздражающе хрустит на другом конце комнаты. Сейчас он ненавидел его. Он так сильно его ненавидел. Он надеялся, что оно чувствует это так же, как он чувствовал мрачно разливающееся внутри него предательство, которое ему не принадлежало. Если оно и почувствовало, то вида не подало. — Что, блять, не так с тобой сегодня? Я думал, что мы друзья, — оно продолжило говорить, пока Сугуру подбирал с пола мусор, собирая книги, игры и фильмы в отдельные стопки. — То, что я умер — не значит, что меня больше нет, знаешь ли. Если бы ты умер и стал супер крутым проклятием, я бы поверил тебе. Он так сильно это ненавидел. Оно продолжило говорить, бесцельно и слишком громко, и Сугуру продолжил его игнорировать. Он убрал мусор, снял простыню с кровати Сатору и упаковал его вещи. Он нашел половину собственного шкафа в гардеробе Сатору. Вещи Сатору в его гардеробе тоже ждали того, чтобы быть убранными. Личные вещи, книги и игры он сложил в отдельную стопку, чтобы унести в свою комнату. Он не хотел слушать проклятие, но в одном оно было право. Он не мог просто выбросить то, чем Сатору так дорожил. Даже уносить это ощущалось просто кошмарно. Он снял доску для заметок над столом Сатору, игнорируя усевшееся на него проклятие, пропуская мимо ушей слова, которые Сугуру не хотел слышать. Он принес Сатору эту доску для заметок, чтобы помочь ему в самоорганизации, потому что Сатору всë время везде опаздывал, всë время о чем-то забывал. Вместо этого она оказалась переполнена картинками. Несколько фотографий самого Сатору с размытым Сугуру на заднем плане. Фото Сёко, показывающей средний палец в камеру, фотография Хайбары, втягивающего в кадр явно сопротивляющегося Нанами. Фотография грозно выглядящего Яги, фотография снисходительно выглядящего Сугуру, фотография их всех вместе, широко ухмыляющихся в камеру. Сатору никогда по-настоящему не открывался о жизни в своём доме. У них обоих были темы, которых они скорее избегали, и детство было одной из них. Но Сугуру и так всё понимал. Сатору совершенно не умел вести себя с ровесниками, когда они только встретились. Сугуру никогда этого не забудет: его грубость на грани с неловкостью; то, настолько самодоволен и одновременно ни в чем не уверен был Сатору, будто Сугуру и Сёко говорили на языке, который он не понимал. Это быстро пропало, потому что ни Сугуру, ни Сёко не стеснялись поправлять поведение, которое им не нравилось. Но Сугуру никогда не забудет, насколько очевидно было, что у Сатору никогда раньше не было друзей. Он аккуратно отцепил фотографии с доски, складывая их в стопку. Проклятие наконец замолчало, Сугуру чувствовал его взгляд и как оно приближается, будто он позволил бы ему прикоснуться к чему-то настолько ценному. Он крепче вцепился в фотографии и почувствовал, как растут ледяные шипы в его животе. Но ему было плевать; он был слишком охвачен воспоминаниями, которые хранили эти снимки. Они казались почти нереальными, будто попавшими сюда из совсем других времен. Мир разделился на до смерти Сатору и после. Почему-то казалось, что эти слова никак не связаны. Всё это значило так много и одновременно ничего. Всё, что ему осталось — были миллионы дыр, на месте которых должен был быть Сатору. Его глаза начало жечь от слёз, мир вокруг размыло. Всë его лицо горело, рыдание прорывалось сквозь его лёгкие, как что-то живое. Он сжал зубы, пытаясь сдержать его, но слезы всë равно пришли. Он не мог сломаться здесь, не мог начать это сейчас. Ему нужно было продержаться еще немного, ещё совсем немного. Пока он не закончит уборку, пока не вернется в свою комнату, пока не сможет побыть один. Подступающие слёзы сдавливали ему грудь и стояли комом в горле, его плечи потряхивало от напряжения, которое их сдерживало. Он опустился на пол — ноги подвели его, фотографии рассыпались из его рук дождем болезненных воспоминаний. Он подтянул колени к груди и попытался сделать себя как можно меньше. Если бы он смог обхватить себя достаточно крепко, может быть, он не дал бы себе раскрошиться на части. Дыхание вырвалось из него хриплым рыданием. Он почувствовал себя онемевшим и одновременно слишком ясно ощущал все вокруг. Его мысли крутились с дикой скоростью, говоря ему держать себя в руках, подняться и продолжить уборку, что у него всë ещё много дел. И в то же время единственное, что он мог чувствовать — была невыразимая боль человека, который разваливается на части. Рука упала на его плечо. Он вздрогнул, забыв, что проклятие все ещё здесь. Он хотел оттолкнуть его, ударить и сказать, чтобы оно оставило его в покое. Но его руки тряслись, и если бы он попытался заговорить, то слёзы уже ничем нельзя было бы сдержать. — Сугуру, пожалуйста. Его голос дрожал. Не угрожающим, пугающим звуком, как мог бы дрожать голос у проклятия. Это был рыдающий, мокрый звук, полный плохо сдерживаемого страдания. Сугуру посмотрел выше. По лицу проклятия текла темнота, блестящие потоки звезд текли из его глаз, как слёзы. Его губы дрожали, его щёки покраснели так, будто оно было живым, и его глаза — каждый из его глаз плакал, в каждом читалась боль. — Пожалуйста, не надо, пожалуйста, — оно повторяло плачущим голосом, бессмысленно, но отчаянно цепляясь за руки и колени Сугуру. Сугуру не знал почему, но все его тело расслабилось, позволило проклятию раскрыть его руки, позволило ему удариться о его грудь и вжаться в неё сильнее. Это заставило его почувствовать себя намного хуже. Устойчивое чувство тела в руках Сугуру, то, как всë оно сотрясалось и дрожало, его слезы, слезы, слезы. Всё это было слишком по-настоящему. Так, как не должно было быть. Оно схватилось пальцами за его футболку и сложилось с ним идеально, как это было с Сатору. Сугуру хотел разорвать его на части, и хотел держать его и никогда не отпускать. В конце концов, он вжал свои пальцы в слишком мягкую плоть его существа и прижал к своей груди, не способный больше сдерживать слёзы. Он уткнулся лицом в его плечо, заглушил этим свои рыдания, позволил ему прочесывать пальцами свои волосы, как это успокоило бы его всего несколько дней назад. Оно сжало зубы, но Сугуру знал, что оно тоже плачет. Пронзительные, задыхающиеся, обречённые тихие звуки. Он никогда раньше не слышал, как Сатору плачет. Звучал бы он так же? — Пожалуйста, Сугуру, пожалуйста, не делай этого, не будь таким, — оно хрипело ему на ухо, и Сугуру прижимал его к себе только сильнее. Это не был он, не мог быть он. — Я уже мертв, не бросай меня тоже, ты нужен мне, пожалуйста, я уже мертв. Собственные слова заставляли его тяжело содрогаться, его пальцы впивались в спину Сугуру, прижимаясь к дорогой жизни сильнее. Казалось, оно не может остановиться перед тем, как слова вылетят наружу. — Я мертв, я уже мертв, я погиб, я мертв, я мертв, я мертв. Оно ужасающе дрожало в его руках, всë больше и больше звездных слез лилось на плечо Сугуру с каждым сказанным словом. Оно теснее прижималось к нему, переплетало своё маленькое тело с его, в неконтролируемом, ужасающе человеческом рыдании. Сугуру больше не мог это выносить. Проклятие или нет, это было последнее, что осталось от Сатору. Он не знал точно, чем оно было — слиянием его чувств, несколькими оставшимися воспоминаниями или призраком, застрявшим в земном мире. Он не знал, но сейчас это ничего не значило. Оно говорило как Сатору, думало как Сатору, оно дрожало в его руках, как живое, дышащее существо. Это всë, что у него осталось. Это всë, что у него осталось. — Всë в порядке. — Слова слетели с его губ неуклюже, спотыкаясь о рыдание. — Всë в порядке, я здесь, я не уйду, всë в порядке. Он держал проклятие так близко, они стали почти единым существом. Его сердце тяжело стучало в груди, и это сердцебиение принадлежало не ему одному. Проклятие рыдало под его ухом, и слёзы капали на его плечо. Они отчаянно цеплялись друг за друга: Сугуру держался за последнее, что осталось от его друга, проклятие держалось за последнюю ниточку к жизни, которая у него была. Имело ли это значение? Имело ли значение, как или из чего создано это проклятие? Даже если в нëм осталось хоть немного от Сатору — это всё же больше, чем ничего. Даже слабый его отголосок был лучше, чем открытая рана, которую он оставил после себя. Оно ощущалось как Сатору, ему было больно, когда его не принимали за Сатору. Разве этого не достаточно? Даже если это был только шёпот, оставшийся после мальчика, которого больше не существовало, неужели это справедливо — отказаться от личности, которая у него была? Разве это честно — обращаться с ним как чудовищем, когда он имел человеческие чувства? Сугуру не знал. Он не был уверен, что когда-нибудь сможет узнать. Не было легких ответов на тяжелые вопросы. Но он нуждался в нем. И оно нуждалось в Сугуру. Это было единственным, что имело значение. Этого было достаточно. — Всë в порядке... Всë в порядке, Сатору.