Когда любовь звучит

      Альфред не мог уснуть. Слишком много порывов роилось в его голове, стучало в висках, тяжело оседая на сердце.       Он думал о Саре: о ее лучащемся взгляде, устремленном не на него, и о нежных словах, тоскующих не о нем, о любви, которая вспыхнула вскользь, — и истаяла в складках черного, как сама ночь, плаща.       И он думал о Герберте: о сиреневых кружевах и жемчужной улыбке, сверкнувшей у горла, — представление, что случилось бы, не услышь профессор его воплей, заставляло кровь холодеть. Но когда его бросило в дрожь, он обнаружил, что та имеет мало общего с липким страхом в предвестии безысходности, — нет, то была дрожь совершенно иного толка. Знакомая юношам его лет по сбившимся простыням и алости щек наутро, она навевала грезы: каково было бы ощутить мужской рот и филигранность клыков, чья длина уперлась б ему в губу, если бы графский сын прильнул поцелуем, а не намереньем впиться, и каково было бы поверить, что вправду любим… Нет, точно нет. Герберт восторгался им с тривиальным гастрономическим интересом, и его взор потемнел от голода, и голос стал ниже в предвкушении трапезы — не больше того. Было б абсурдом предположить, что он увлекся мальчишкой, когда в замке томилась красавица, хотя это лишь подтвердило бы его противоестественную природу. И все же… Альфред прикоснулся к губам, в волнении приоткрытым и мягким, точно от поцелуев, отмечая нарастающее покалывание в груди. Он был выбит из колеи этим чувством; оно вытеснило смятение, разгорелось пожаром — и ухнуло прямо вниз.       Подавленный и пристыженный, Альфред со стоном уткнулся в подушку. Он любил Сару — невесомую, словно ангел, беззаботную, живую и полную радости, пусть смеясь и танцуя, с лукавым блеском в глазах, она, пожалуй, была весьма эротична для ангела. Он желал одну только Сару: его всегда пленяла женская гибкость и грация, плавность линий, даже если он был безнадежно стеснителен, чтобы увидеть их обнаженными. Но почему тогда его мучило любопытство? Почему мыслями он был все еще в ванной?       Часом ранее, обмирая в руках вампира, он этим не терзался. Он был просто напуган, не зная, виной тому непомерно острые зубы или напомаженный, с игривой мушкой над верхней губою, рот. Сейчас, на расстоянии от опасности и соблазна, он погрузился в фантазии, каково это — лежать в мертвенно-цепких объятьях, найдя благосклонность там, где мог бы найти погибель.       Герберт не мог уснуть. Слишком сильная жажда пьянила его, накатывала штормовыми волнами, погребая в стремлениях и страстях.       Он думал об Альфреде: о том, сколь мальчик был мил и невинен, о его страхе, о его крови, чья сладость мерещилась на языке, стоило вспомнить вальс у фамильного зеркала. Впервые он счел за удачу, что отражение им опорочено не было, — краем глаза он любовался, как славный образ рисуется сквозь вековую пыль и сеть трещин, пока сам он выписывал с гостем па. Тельце в его руках было восхитительно беззащитным и теплым.       И он думал о Саре: о том, как дрянная девчонка смела дурачить Альфреда, тревожить его покой, кружить ему голову. Разве мало ей было отца, с годами не утратившего артистизма и чувственности, в очередной раз поверившего в свою ложь? Граф со всей искренностью скорбел по прошлым и предстоящим жертвам, а любовные драмы принимал за аперитив перед ужином — и девице досталось место в центре стола. Неужели ей было нужно отравлять разум бедного мальчика, пока в этой светлой головке не останется ни одной мысли, не посвященной ей?       Ее едва поспевшие прелести не волновали его мужества, но узреть покорную мягкость хотелось — в момент, когда в лебединую шею вонзятся клыки отца. Она была безрассудна, эта пронырливая простушка, смотрела вампиру в рот и верила сказкам про полеты на крыльях ночи, не подозревая, что безрассудством своим изводит Альфреда. Альфред — само имя железом и солью растекалось меж губ, красное, вкусное, невозможно приятное. Робкий, трепетный, пугливый Альфред. Точно маленький олененок, который боялся, что рука не погладит, а причинит ему боль, — и все равно к ней тянулся, нуждаясь в заботе. Был ли он всегда так застенчив, часто ли не был в себе уверен, или его угнетали мрачные своды замка?       Пальцы скользнули по атласной обивке гроба, и Герберт представил, что касается его кожи — кожи ангела с будоражащей кровью и сердцем из хрусталя.       Сара не могла уснуть. Слишком томные грезы одолевали ее, бурлили по венам, распаляясь подобно огню.       Она думала о графе: о блаженстве и обещаниях, кои сулило ей только его присутствие, об узловатых пальцах, чья обескровленная белизна порхала вдоль ее горла, о глубоком, исполненном меланхолии и достоинства голосе, чью патоку хотелось впитать.       И она думала об Альфреде: о том, что несчастный мальчик рисковал своей жизнью, бредя спасти ее от самой себя. Но она приняла решение; она согласна была пасть во тьму, графу в объятья, и провести в них предреченную вечность. Таинственность завлекала ее, а не отталкивала, и она откликнулась на внимание незнакомца — незнакомца, который искал ее вот уже три столетья. Почему этот глупый участливый мальчик не мог понять, что она счастлива? Неужели не видел: она была влюблена в фон Кролока, мечтала ему отдаться, добровольно стать жертвой в бережных, сильных руках?       Она находила трогательным, как пылко он о ней беспокоился, но он был всего лишь ребенком, таким же неопытным, как она, хотя и постарше. Его Сиятельство, напротив, являлся мужчиной — крепким и статным, мудрым и покровительствующим; он мог защитить ее, притом не удерживая взаперти, подле себя. С ним она воспарила б над бренным миром, ниже ада и выше земной суеты, и века проплывали бы сквозь нее, несущественные, со взмахом ресниц. Она б утешала его в мгновенья печали, ласкала, делила с ним жажду и ложе — то, чего вожделела каждую ночь. Ее губы, иссохшие в искушении, приглашающе приоткрылись, и веки смежились при мысли о том, чтоб осязать его всей собою.       Но когда Сара плотнее закрыла глаза, дабы представить его лицо, пред внутренним взором встал мальчик, чье сердце она разбила.