Трое на метле, не считая говорящего кота

      Вишневый пудинг здесь заказывали чаще ежевичных пирожных, это я знала так же хорошо, как и то, какой прожарки Григорий предпочитает рыбу, сколько ложек сахара нужно класть Ярсу в кофе и какое количество дедушкиной медовухи Чунта может выпить за один вечер. Эти знания казались приевшимися, но до приятного трепета родными и нужными. Из них состоял мой мир, который я бесконечно любила и берегла. Поэтому когда Степанида Марковна третий раз за утро заказала свой пудинг, я только улыбнулась, упорхнув на кухню за новой порцией.       — Один вишневый пудинг, — бодро объявила я, едва сдерживая смех. Из-за висящей на перекладине сковороды выглянуло удивленное лицо Пахома Игнатьевича.       — Снова? — выдохнул шеф, задумчиво потрепав густую светлую бороду. — Передайте госпоже Ивановой, чтобы в следующий раз сразу заказывала пять блюд. Или сколько она может съесть за один день?       — Передам, — кивнула я, а широкая улыбка все никак не сходила с моего лица. Пахом только хмыкнул, вновь скрывшись за начищенной сковородой и принявшись за готовку.       Я покачалась немного на пятках и вернулась обратно к гостям. Подарок дядьки я не сняла, так и ходила в пионовом венце, ловя на себе восторженные взгляды и одобрительные кивки. Такое у нас уважали — как-никак оберег четвертого разряда, как я успела выяснить в свободную минуту. Ветродуй не поскупился, снова забаловал. Маменька увидит венок у меня, точно руку его почует, брови нахмурит, но не скажет ничего. А зачем, коли сама себе уже признала, что соскучилась по брату нерадивому до жути. Я хитро улыбнулась сама себе, наперед зная, что рано или поздно, но им придется помириться, и тогда устроим праздник, может, даже такой же, какой мы с Ярсом решили организовать сегодняшним вечером.       Вспомнилось обещание, данное Ярославу, о том, что я возьму оставшиеся с продажи блюда, которые сегодня предложит забрать Марыся Павловна. Не отказаться бы по привычке, а то Ярс мне такого точно не простит.       — С потрохами тебя слопает, — дополнил Григорий, выплыв откуда-то и потершись о ноги, безошибочно разгадав мое беспокойство. — И меня заодно, так что уж не проворонь.       — А я-то думала, ты за меня волнуешься, — обиженно протянула я, косясь на кота. А тот знай себе, лыбился и глаза блестящие жмурил. — Да дождешься от тебя, как же.       — Какие неразумные обвинения, — мягко пожурил Григорий, запрыгнув на ближайшую ко мне тумбу и бахнувшись прямо на вязаную салфетку. — Хочешь беспокойства — потерпи до вечера. Твоя нянюшка-мамушка скоро вернется, — сладенько промурлыкал фамильяр, прикрыв один глаз.       — Фу, какой вы грубый, Григорий Абрамович. И едкий, как кислота синюшного плюща…       — Ну а в чем же я, по-твоему, не прав? — невинно поинтересовался котяра и закрыл второй глаз, полностью потеряв интерес к происходящему.       Я насмешливо фыркнула, но не ответила; закинула на плечо полотенце, которым парой секунд раннее хотела дать Григорию шутливую оплеуху (тут же передумала к своей чести) и зашагала обратно в зал, предчувствуя конец рабочей смены. Стрелка магических часов, висевших над коридорной аркой, стремительно приближалась к половине четвертого, и Ярс наверняка уже складывал свои пожитки во внутренние карманы мантии, как всегда закончив пару на десять минут раньше. Я мысленно усмехнулась, грациозно подойдя к очередному столику и приняв заказ. Запеченная куропатка в апельсиновом соусе для статного пожилого мужчины и салат из листьев гремучих орешников — для его прекрасной спутницы. Я улыбнулась пришедшей пообедать паре и устремилась на кухню, чтобы объявить пожелания гостей поварам и забрать вишневый пудинг для Степаниды Марковны. Все так просто, изо дня в день, но эта рутина была приятной и нужной, словно воздух. Вечерние посиделки с Ярсом, дискуссии с Григорием, радость от каждой встречи с Чунтой после долгой разлуки — все это было неотъемлемой частью моей колдовской жизни, в которой так тесно переплелись любовь, волшебство и простой быт.       Скажете тоже, ведьма ведь летать на метле должна каждый день, ворожить и зелья варить, а не довольствоваться обычными людскими радостями. Только вот так уж случилось, что я ведьма мудрая в свои почти двадцать, и заталкивать себя в рамки не собираюсь. Тем более, что наш мир такого не требует — он готов принимать каждую нашу странность, какой нас одарила природа. Я готова полюбить всех подряд, я готова спеть все песни на свете, я готова посылать простому человеку столько своего волшебства, сколько смогу. Или столько, сколько скажет Радмила Еремеевна на очередном шабаше Ковена.       Воспоминание о том, что следующее собрание назначено на конец октября, заставило меня встрепенуться и вынырнуть из размышлений. Демагогия, конечно, хорошо, но пополнить запас колдовской энергии все-таки стоит, ведь юным ведьмам Уральского Ковена в этом году разрешено поприсутствовать на Каравайчике — торжественном дарении миру простого люда крупиц волшебства, порождающих на их земле удачу, радость, надежду и любовь. И я дарую часть своего колдовства немагической стороне, чтобы сделать ее обитателей чуточку счастливее. Такова она — жизнь обычной ведьмы-студентки.       — Дорофея, дорогая, а где мой пудинг?       — Уже несу, Степанида Марковна, — певуче сообщила я, скользнув к ее столику и поставив тарелку перед заждавшейся ведьмой, улыбнувшись так искренне и лучисто, что даже начавшаяся раздражаться гостья не смогла удержаться от ответной улыбки.       — Спасибо, душенька. Слышала, ты нынче на третий курс идешь? — спросила она, с восхищением разглядывая пудинг перед собой. Щербатую поверхность его украшали красные вишенки и шоколадные стружки, любовно выложенные Пахомовой рукой.       — Да, что слухи — то правда, — хмыкнула я, лениво размышляя над тем, что до конца смены мне осталось принести апельсиновую куропатку и салат из листьев орешника, а там и за Ярсом можно вылетать.       — Ну молодец-молодец, — пробормотала волшебница, отчего-то грустно вздохнув, и аккуратные седоватые кудри ее всколыхнулись, словно чудные кружева. — Ты же на метле нынче? — задумчиво поинтересовалась она, а я усмехнулась — ясно, к чему весь этот разговор.       — А то как же. По прежнему адресу, Степанида Марковна?       — Все-то ты знаешь, душенька, — обрадованно пропыхтела она, доставая из своей сумочки аккуратно перевязанную желтой лентой розовую коробочку. — Только осторожнее, там подруженьке моей подарок.       В силу возраста сесть на метлу и долететь до Облепихового Котлована, что в нескольких километрах от Уралграда, Степанида Марковна уже не может. Да и метлу она давно по наследству дочери передала, поэтому время от времени просит меня навещать свою старую приятельницу и передавать ей небольшие дары, как сегодня. Только вот мне в четыре Ярса забирать да и к приезду Чунты подготовиться надо было…       — Так что, милая, отдашь?       — Я бы рада, но… — Да ведь это всего лишь два километра к северу, и Ярис не подавится подождать лишние десять-двадцать минут. И глядит она еще так жалобно и просяще. — С радостью, — вздохнула я, словно наяву слыша шуточки Григория, которые он непременно выдаст, когда я ему скажу, что планы немного изменились.       — Душенька! — возликовала Степанида Марковна, за чем-то еще полезши в свою бездонную сумку. — На вот, держи, и тебе подарок за доброту твою неземную, — торжественно объявила она, протянув мне искусно вырезанную фреску с изображением великолепного дворца (явно людского). Стены и торцы его были белого и зеленого цветов, резные окна глядели на мир многолетней историей, а округлая форма главной части и вовсе приковывала взгляд, поражая своей неординарностью.       — Это же…       — В человеческом мире находится, да, — заговорщицки прошептала ведьма, потянув меня за локоть. — Ты только никому не рассказывай — могущественная это вещица! Путевод из одной земли в другую… Портал древний. Я стара для такого, а ты молодая, попутешествуй… Екатеринин град красив и чудесен, я тебя уверяю, душенька! — все продолжая лепетать ведьма, а я зачарованно смотрела на фреску. Там, где по очертаниям дворца прошлась золотая кисть, — именно благодаря ей обычные картины обретают волшебную душу, — свет играл бликами, и казалось, будто настоящее солнце отражалось в резных окнах.       — Это… дорогой подарок, — наконец выдохнула я, бережно беря в руки магический артефакт.       — Бери-бери, душенька! Не пожалеешь!       Наведаться на другую сторону мира я давно хочу. В последний раз я там с батькой была, еще до того, как одна жить стала, а уж как хотелось побывать там вместе с Чунтой и Ярсом — и словами не выразить. Поэтому я трепетно прижала фреску к сердцу, шепотом поблагодарила Степаниду Марковну и наказала тут же материализовавшемуся Григорию спрятать подарок в пространственный тайник, который по умолчанию имелся у каждой ведьмы. Бездонная «сумка» в материи бытия весьма полезная штука, когда требуется заныкать особо ценные вещи подальше от чужих глаз, и управлять тайником могут только фамильяры, так что это вдвойне удобнее. Но так как время разбойников и воров давно миновало, такие пространственные дыры в основном используют для того, чтобы срочно убрать, например, такой вот неожиданный сюрприз. Удобства своего такое магическое открытие все равно до сих пор не утратило.       — Что-то тебя целый день подарками одаривают, — заметил Григорий, закрывая пространственное «окошко».       — И не говори, — хмыкнула я, ставя перед статным колдуном заказанную им апельсиновую куропатку, а перед его спутницей — салат из листьев орешника. — Приятного аппетита. — А потом краем пальца дотронулась до пионового венца, который так и не сняла.       Сегодня, видимо, все силы природы решили встать на мою защиту. Такое предположение вызвало у меня смешок, но я тут же его прервала и бросилась сломя голову в сторону раздевалок для персонала, попутно стягивая с себя рабочий фартук с вышитым на нем рыжим котом — собственная разработка Марыси Павловны. Мой рабочий день подошел к концу и пора было возвращаться домой.       — Уже уходишь, милая? — промурлыкало откуда-то со скамьи, и я насмешливо глянула на свернувшуюся калачиком белую кошку.       — Отдыхаете, босс? — вопросом на вопрос ответила я, открыв свой шкафчик и выуживая из него пару своих кроссовок, которые на время работы я сменила на остроконечные туфли с бляшкой в виде кошачьей лапки.       — Там та-а-ак шумно, — одновременно с зевком посетовала кошка и вдруг спрыгнула на пол, прямо на лету обращаясь обратно Марысей Павловной.       Удобно, наверное, быть единой со своим фамильяром — захотела и когда угодно стала проворной хищницей. Но жизни без Григория я себе не представляла, поэтому не шибко-то и жалела, натягивая один кроссовок, пока рядом стоящая ведьма откровенно зевала. Не стоило так бесцеремонно ее будить. Но Марыся Павловна, заметив мой сочувствующий взгляд, только фыркнула и махнула рукой.       — Бессонница — дело привычное для дамы моих-то лет.       — У меня есть сонный порошок, — вдруг вспомнила я и глянула на фамильяра. Тот сразу же принялся открывать тайник. — Он сделан из хрустальных лилий, собранных лунными ночами на берегах Исети. Маменька научила его делать, — с гордостью поделилась я, торжественно протягивая ей льняной мешочек, раздобытый в недрах «сумки». Такие тайники имели еще один плюс, который заключался в том, что их можно было соединить с любым другим пространством, например, с собственной комнатой, и брать вещи уже оттуда. Ярсу особенно нравился этот пункт по причине неуклюжести и рассеянности, только жаль, что фамильяры — удовольствие только для ведьм, и никакие колдуны-экзорцисты такой роскоши себе позволить не могли.       — О, спасибо, милая, — Марыся Павловна восторженно оглядела презент, а потом вдруг всплакнула. — Маменька твоя может тобой гордится. И Радмила Еремеевна — тем, что ей досталась такая-то ученица.       — А то как же! — хмыкнула я, натянув второй кроссовок и захлопнув шкафчик. — Увидимся в воскресенье, Марыся Павловна! — шутливо откланялась и была такова, услышав вдогонь зевающее: «Приятного вечера, Дорофейка!»       Ну, за это можно было не беспокоиться, ведь сегодняшний вечер, правда, обещал быть самым приятным за минувшую неделю. А то и несколько месяцев. В сознание мое закралось ликование и радость от предстоящей встречи с Чунтой и возвращения домой уже — наконец! — втроем. Такие моменты особенно ценны тем, что долгие дни ожидания обернуться еще большим счастьем, нежели если бы все пришло сразу. Таковы законы волшебного мира — нужно что-нибудь отдавать, тягость ожидания или же льняной мешочек с сонным порошком из хрустальных лилий. Не отдавая ничего взамен — ничего не получишь и сам, этому нас, ведьм да колдунов, научила наша мать-земля, дарующая нам воду и леса, а взамен просящая о вечном мире между своими детьми. И ее мольбы мы слышим и заветов ее не нарушаем вот уже долгие сотни лет. Не просто так богатеют леса, не просто так процветают наши города, не просто так смерть обходит нас стороной — то Матушкины старания. И наши собственные, ведь каждый приложил руку к тому, что сейчас мы имели.       И то, что часть колдовства мы отдаем простому люду — тоже необходимость, какая сулит гармонию, ведь если магия будет плодиться в наших землях бесконтрольно — ничего хорошего из этого не выйдет. Так Радмила Еремеевна учила, так я сама с рождения знаю, в том каждая ведьма да колдун уверены.       Жадность тут ни к чему, поэтому и делимся, да и не только мы — создания волшебные тоже помогают в человеческий мир чародейство вернуть праздниками разными, какие сами устраивают.       Я улыбнулась своим мыслям, оказавшись на улице, и лицо мне ветер знакомый обдул — Дядька Ветродуй снова ребятню веселит в паре домов отсюда. Однажды и за его доброту мир отплатит ему сполна. Маменька вон, и не дуется почти, только ворчит, так, для порядка. Кстати, об оплате. Я резко вскинулась, вспомнив про заныканный в карман подарок для приятельницы Степаниды Марковны. Вот же леший! — я ведь совсем про него забыла.       — Николка! Метлу мне, метлу! — звонко крикнула я, мысленно давая себе оплеуху за нерасторопность. Ярс точно убьет меня.       Молчаливый призрак тут же возник из ниоткуда, протягивая мне мою верную Матильду, а я только и успела, что благодарно ему кивнуть и улыбнуться, прежде чем запрыгнула верхом и взмыла вверх, только пыль и поднялась столбом. Вот тебе и «отдай миру — получи взамен». Фреску-то я взяла, а вот про обещание забыла в свете всех этих радостных предчувствий.       — Куда это ты намылилась? — недовольно проурчал Григорий, возникнув у меня на плече и почти сразу распознав неправильное направление полета.       — Помнишь ту фреску, что я наказала тебе убрать в тайник? — нервно усмехнулась я, вцепившись в метловище. — Так вот, за нее я пообещала доставить посылку по хорошо известному нам обоим адресу.       — О нет, — сокрушенно выдохнул фамильяр. — Мы снова летим к старушке, одержимой кошками? Если она затискает меня до смерти, я обвиню в этом тебя.       — Меня до смерти затискает Ярс, когда я опоздаю на полчаса, так что мы будем квитам, — успокоила я кота, не отрывая взгляда от дороги.       — А еще ты забыла взять еду, так что он тебя после того, как затискает, еще и сожрет и даже не подавится.       — Точно… — Прошептала я, а внутри все похолодело. Возвращаться уже было поздно, это как факт. А придумать что-нибудь надо было. Причем срочно.       И почему Степанида Марковна так не доверяет официальным службам доставки? Отправила бы свой подарок с помощью гадального шара — и делов-то. Другой вопрос в том, что колдовской силы у меня гораздо больше, да и к живым посещениям старые ведьмы относятся с большей симпатией. Стоит только представить, как обрадуется ее приятельница, — Марфа Борисовна, — когда меня завидит, еще и с Григорием. Счастье бабушке мы обеспечим на следующий месяц — точно.       — Не зуди, Гриня, — наконец выдохнула я. — Мы туда и обратно. А на ужин я что-нибудь и сама сварганю.       — Блины? — с издевкой спросил кот, тюкнувшись мокрым носом мне в щеку.       — Может и блины, — вяло огрызнулась я. — А может и чего другого.       — Да ты ж ничего больше не умеешь, — фыркнул фамильяр, принявшись нализывать лапу. Как он умудряется это делать на несколько метровой высоте — загадка. — А в мире без таких навыков выжить тяжело.       — И без тебя знаю, — рыкнула я, обиженно поджав губы.       — Ты так не только себя голодом заморишь, — продолжил издеваться Григорий, все так же бесстрастно умываясь. — Но и кавалера своего беспутного, который мало того, что боится лишнего шагу без тебя сделать, так еще и бытовым кретинизмом страдает.       — Оставь Ярса в покое, бесстыдник ты этакий.       — И в чем я опять не прав? — невинно спросил фамильяр, снова ласково боднув меня в щеку. — Я же от большой любви предупреждаю.       — Знаю я твою любовь, — пробурчала я, задумчиво пожевав губы.       Ярс всегда был… несколько рассеянным. По крайней мере, он таковым мне показался в первую нашу встречу, когда вместо того, чтобы идти на занятия, он стоял и созерцал распустившейся в саду университета цветок магнолии. Впрочем, такого занятия я не порицала, но уже тогда я поняла, что дельного профессора из Ярослава Арефьева не выйдет. Ему бы заниматься тем, к чему душа лежит, а не с нечистью всякой общаться. Черти-то давно все перевелись на нашей земле, а вот мелкая пакость нет-нет да вылезет, и тогда колдуны-экзорцисты вылезают из своих убежищ и идут спасать весь честной народ. Только Ярсу такие стычки никогда на пользу не шли — мягким он был слишком для такого-то занятия.       И месяц назад вернулся после изгнания какой-то мелкой бестии из дома кузнеца мрачный и тихий. Пугающий немного, будто из него разом всю душу высосали. Отпаивала его тогда пару дней голубичным чаем и кормила мамиными пирогами. Благо, у него заявление в университете еще действовала по причине срочного вызова — я бы его и так никуда не отпустила в таком-то виде. Закутались тогда на пару в плед и сидели, дышали друг другу в плечи, греясь теплом. Целовались до рассвета и сказки рассказывали старые как мир — казалось, это возвращало Ярсу силы, а мне и в радость было, лишь бы пустоту из лазурных глаз вытравить, вернуть свет.       Я любила Ярса той особой любовью, с какой роса окутывает нежные цветы по утрам, с какой огонек греет уставшего путника морозными зимами, с какой ручей дарует свои воды жаждущим ее испить. Моя любовь была воздухом, была поддержкой и огнем. Я знала, чувствовала, что душа у Ярса изранена прошлым, и вскрыть подробности своих шрамов он пока не в силах, и нам с Чунтой остается лишь терпеливо ждать. Но в отличие от меня Чунта не грел. Он плавил. Плавил своей любовью к жизни и тягой ко всему новому. Он был пламенем, яростным, ярким, танцующим и неукротимым. Он был… солнцем. Его огромной нежности хватило бы на весь мир, но он решил дарить ее только нам двоим, и в этом была его огромная сила. И наша заодно.       — Замечталась, — отметил Григорий. — А мы почти на месте.       — Вижу, — буркнула я, медленно выдыхая. Я верила, что с приездом Чунты Ярсу станет еще лучше. Залечить-то я его смогла, но вернуть охоту смеяться так же звонко, как и прежде, сможет только он, наш камерунский шаман. — Идем на посадку.       Фамильяр не ответил, только покрепче вцепился мне в плечи, когда я начала снижаться. Под нами простирался бескрайний ухоженный огород, прудик и лес за ним. А посреди всего этого — шаткая избушка, обнесенная низеньким заборчиком. Ни дать ни взять лачужка одинокой старенькой ведьмы, коей, собственно, оно все и было.       Я опустилась прямо у калитки, которая всегда была открыта, и без опаски ступила на мощеную желтыми камнями тропинку, вдохнув запах многочисленных садовых цветов. Марфа Борисовна была заядлой огородницей, поэтому редкостей в ее обиталище было полно, и я частенько брала у нее питомцев, пристраивая у себя на подоконниках. И слушала ворчания Ярса по поводу того, что крылатый гибискус опять накрошил землей ему в тапки, где сей товарищ очень любил ночевать.       — Кто это там пожаловал? — раздался со стороны избы скрипучий голос, и я, быстренько справившись с липучими лозами (нашептала кодовое заклинание), которые были у ведьмы заместо сторожевых псов, подбежала к двери, что была уже отворена.       — Это я, Марфа Борисовна, Дорофея. От Степаниды подарок принесла.       — А, от Стешеньки? Ну, заходи-заходи, внученька, — обрадованно защебетала старушка, торопливо освобождая проход и весьма проворно направившись вглубь дома. — Сейчас чайник поставлю… У меня пирогов столько!       — О, не надо! — засопротивлялась я, замахав руками, только вот гостеприимная хозяйка вряд ли об этом услышала.       — Полчасика? — издевательски спросил Григорий, лихо спрыгнув с моего плеча на пол.       — Помолчи-ка.       — Освободишься ты минимум к пяти… Потом до университета — дома только в семь. А там и до полуночи недолго!       — Не нагнетай, — отмахнулась я. — Только подарок отдам и обратно.       — Угу, знаем мы твое «только». Говорил же — сожрут его заживо, бедненького.       — Гриня, — предупреждающе рыкнула я, прошагав в светлую уютную кухоньку, где ведьма Марфа уже хлопотала возле плиты, а ее фамильяр — толстая пушистая кошка — лежал на подоконнике (и как она туда умудрилась залезть?). Впрочем, Григорий тут же отвлекся на сестру по разуму и больше меня своими глупостями не донимал.       — Ну, расскажи-ка мне, как там в городе? — спросила бабушка, ставя чайник.       — Я только ненадолго, Марфа Борисовна, — предупредила я, грустно вздохнув. — А в городе — все по-старому, шумно, разноцветно и оживленно. Все к празднику Тыквенных Огней готовятся. Вы же на нем будете?       — О, конечно-конечно! Меня в этом году даже на Шабаш пригласили, — восторженно поделилась ведьма, водрузив на стол, за который я присела, огромную корзину с пирогами и плюшками. И для кого она только все это печет? Я знала, что к ней внуки на лето приезжают — наверное, недавно уехали обратно в город, а угощения остались.       — И на Каравайчике будете? — уточнила я, невольно заулыбавшись в ответ на кривоватую улыбку старушки.       — А то. Посмотрю хоть на вас, кудесниц молодых, — чувственный всхлип, и Марфа Борисовна потянулась за платочком в карман домашнего платья. — Я ведь такой же была… лет сто пятьдесят назад…       Пироги оказались с малиной, черникой и еще чем-то вкусным — кажется, с крыжовником. Чай пах пряностями, ветер игрался с колокольчиками снаружи, и была во всем этом какая-то особая умиротворенность, которая живет где-то в глубине сердца и выбирается только в самые сокровенные моменты. Я слушала про первый Шабаш семнадцатилетней Марфы Борисовны, уплетала пироги и искоса наблюдала за уснувшим Григорием. Спящий фамильяр — знак того, что ведьмовская душа спокойна и чиста. А когда настенные часы показали полпятого, я с грустной улыбкой сообщила, что — пора.       — Дела-дела, — пробормотала ведьма, шумно вздохнув. — У молодых вечно не хватает времени, а нам, старухам, минутка — и та вечность. Милая моя, забери пирожки с собой? Угостишь домашних. И мальчиков своих. Мужчины — такие ненасытные.       — Это точно, — усмехнулась я, мысленно обрадовавшись такой удаче. Отдаешь — получаешь. — С радостью возьму. Они у вас такие чудесные.       — Как хорошо-то! — воскликнула ведьма и тут же умчалась, вернувшись с цветастым полотенцем, и накрыла им корзину. — Держи, милая.       Григорий, сонно зевая, запрыгнул обратно мне на плечи и прошептал о том, что я чертовски везучая колдунья, на что получил лишь усмешку. Везение везением, но надобно бы поспешить, а то Ярс наверняка перебрал все варианты моего попадания в неприятности. А я это хорошо умела, и он об этом знал лучше кого-либо.       Марфа Борисовна вышла помахать рукой на прощание и сказать о том, что всегда ждет меня в гости, а я оседлала Матильду, разбежалась и — взмыла в воздух.       На метловище покачивалась корзина с румяными пирогами.