Трое на метле, не считая говорящего кота

      Проснулась я от того, что сквозь дрему учуяла запах чего-то паленого. И все бы ничего, подумаешь, Ярс практикуется в готовке, но мне ли не знать, что колдуну моему лохматому и на метр нельзя к плите приближаться, не говоря уже о том, чтобы стоять над ней и что-то кашеварить. Сон как рукой сняло, и я отбросила плед, напугав этим несчастного Григория, продолжавшего лелеять надежды на поспать, и сорвя голову бросилась на кухню, мысленно обещая спасти дом от поджога. Иначе придется нам всем жить на том вокзале, куда мы в полночь Чунту полетим встречать.       Мотнув головой, я все-таки добежала до кухонной двери и застала такую картину: выкипевший кофе разлился по плите, турка покрылась копотью, а несчастный Ярс стоял над всем этим великолепием и растерянно поглядывал на раздающих «ценные» советы каменных дуралеев.       — Вымыть надо.       — Да-да, и окно открыть.       — А еще духами пофыркать. Там, в коридоре стоят. Дорофейка не заметит, точно-точно.       — Я сейчас не замечу, ох как не замечу! — грозно проговорила я, заставив всех четверых вздрогнуть и посмотреть на меня. — И что здесь за ё-моё?       — Кофе… убежал, — скомкано пояснил Ярослав, вжав голову в плечи, и снова посмотрел на свое произведение искусства.       — Вижу, — вздохнула я и шикнула на обормотов: — Духи мои не трожьте! — и легким движением открыла вытяжку.       Вообще, в повседневности ведьмы и колдуны редко магией пользовались, только в невероятно маленьких количествах — вещь какую из ящика призвать, чай остудить или мусор вынести. А все остальное ручками, как обычные люди. Приборка там или готовка не потерпят вмешательства высших сил, все наперекосяк пойдет сразу, уж я-то прекрасно знала. Впрочем, у некоторых и без магии варка кофе приводит к катастрофе. Я хитро поглядела на виновато опустившего голову Ярса и тихо прыснула, ловко принимаясь оттирать пригоревшую жидкость от плиты. Иногда вижу в нем ребенка, который без чужой помощи и шагу сделать не может, все равно что — почти двадцать четыре года. Какие тут двадцать четыре, когда кофе сбегает с завидной регулярностью? Вот так и живу с тремя обормотами и одним лохматым «взрослым» дяденькой. Все-таки больше всех без Чунты страдаю я — с ним хотя бы можно разрешить побыть себе студенткой-второкурсницей, а не нянькой-мамкой. Вот уж кто и ведет себя, и выглядит на свои двадцать семь, даже если не брать в расчет чрезмерную активность и жизнелюбие.       — И чего ты меня не попросил? — поинтересовалась я, оттирая тряпкой несчастную плиту, пока Ярс неловко топтался рядом.       — Ты ж спала, — пробубнил он, то подаваясь ко мне, то отходя на пару шагов.       — Ясно, — вздохнула и вымыла закоптившуюся турку.       Проснулся Григорий и вальяжной походкой, сладко зевая, вошел на кухню. Видимо, спрашивать о том, что случилось, он смысла не видел, ведь по моим полусонным возмущениям и так все было понятно — Ярс настойчиво расходует последний пакет кофе, причем самым варварским способом. Кот фыркнул, потянулся и запрыгнул Ярославу на плечо, видимо, здраво расценив, что ко мне под руки сейчас лезть не стоит. Впрочем, страшиться было нечего, остывала я так же быстро, как и закипала. Да и на кого тут злиться, в самом-то деле — на Ярса? на сбежавший кофе? У меня слишком хорошее настроение, чтобы портить его мелкими неприятностями.       — Ну что, горе-бариста? — повеселев, спросила я, обернувшись к Ярсу. Тот стоял, хмурый и виноватый, с улыбающимся Гриней на плече, волосы как всегда растрепаны. Как тут злиться? — Сварю-ка тебе кофе, — хмыкнула я, потянувшись к его лицу и погладив по щеке. Пальцы мои тут же были расцелованы под насмешливое фырканье Григория, и я отвернулась обратно к отмытой плите, подхватывая турку и ссыпая в нее оставшийся кофе. Последние зернышки. Если Чунта не привезет еще, придется объявить Ярсу кофейную голодовку.       Улыбнувшись своим мыслям, я прикрыла глаза, прислушавшись к шуму позади себя. Вот Гриня спрыгнул с Ярсова плеча, вот сам виновник переполоха уселся за стол, вот каменные дуралеи прошлепали в сторону растений, но получив по маковке широкими листами, двинулись обратно с причитаниями и возмущениями. Вот запахло кофе, вот скользнул сквозь приоткрытую форточку теплый июльский ветер, вот закатный луч пробежался по моему лицу, заставив зажмуриться и глянуть одним глазом на пол. Оранжевые полосы усеивали пушистый ковер, спасенный утром от сливового варенья, расползались рыжими пятнами, словно шкодливые ручонки веснушчатой ребятни. Откуда-то с улицы доносились голоса, откуда-то лилась развеселая музыка, и само это мгновение пахло летним теплом, кофе, тихим счастьем, ожиданием и любовью, такой огромной, что ее, казалось, обязательно хватит на целый мир. А то и на два.       — Как дела в кафе? — словно опомнившись, спросил Ярослав, снова опоздав с этим вопросом на несколько часов, как, впрочем, и каждое воскресенье.       — О, все как прежде. Марыся Павловна спит в перерывах, Пахом Игнатьевич — буйствует, а Степанида Марковна заказывает свой любимый вишневый пудинг… пять раз подряд, — доверительно шепнула я, глянув на него через плечо и хитро прищурившись. — А у тебя? Ты что-то говорил про толпы восторженных фанаток?       — Не восторженных, а симпатичных, — тут же поправил Ярс, важно напыжившись. — До них всех мне нет никакого дела, — слишком быстро сдался тот, махнув рукой. — А в остальном — как обычно. Карповна сказала, что в августе лекций не будет, кстати.       — Вот тогда и слетаем к деду, — тут же отозвалась я, внимательно следя за закипающим кофе.       Зинаида Карповна была деканом Экзорцистского Факультета вот уже добрые полсотни лет, и всеми летними мероприятиями, в том числе Ярсовыми лекциями, заправляла именно она. Весьма активная ведьма, чьим фамильяром был огромный рыжий кот впридачу еще и одноглазый — как иллюстрация пламенного характера хозяйки. Мы встречались от силы раза три, но и этого хватило, чтобы я навсегда впитала в себя образ колдуньи. Если по секрету, то и ей Ярс, чего греха таить, очень нравился. Как аспирант и талантливый преподаватель, конечно же, ведь Зинаида Карповна дама замужняя, хоть ее супруг-перекидыш и простейшей души человек, ни в жизни никого не заподозрит.       Я фыркнула, припоминая этакую пожилую чету, и даже на мгновение задумалась о том, какой сама стану через полсотни лет. Волосы, конечно же, будут ярко-рыжими или сиреневыми, на плече Григорий, рядом — Чунта и Ярс. Мама с Ветродуем помиренные. Университет окончен, и в тереме на берегу озера каждый день шумно и светло, как на празднике. Вот о такой жизни я мечтала, в которой самое тёплое место будет отведено искрам на дне моего судьбинного амулета.       Кофе закипело, и я ловко налила его в чашку, добавила молока и две с половиной ложки сахара — все, как мой Ярс любит. Тот, словно бы почувствовав, что мысли мои были о нем, встрепенулся за столом и тут же подскочил, принимая из моих рук кружку и благодарно чмокая в висок.       — И что бы я без тебя делал? — с улыбкой спросил Ярослав, отпивая немного, и губы его тут же покрылись пенкой, словно усы у старика, при виде чего я весело фыркнула.       — Спалил бы весь дом, я полагаю? — вскинула я брови, пальцем стирая кофейный след.       — Ха-ха, — поддразнил Ярс, демонстративно уткнувшись в чашку.       — Я любя, — заверила, скользнув ладонью по волосам. — Лохматый, как черт, — цокнула я, заправляя особо буйную прядь за ухо. — Хоть бы причесался.       — Вот и причешусь, — заявил колдун, сверкнув голубыми глазенками, словно вызов вздумал бросить.       — Нет уж, я сама, а то еще и без волос себя оставишь, Криворучка. А мне они нравятся, — добавила и отвернулась обратно к плите, чтобы бросить турку в мойку — после помою. Или не помою.       Волосы Ярса я правда любила. Время есть — такие косы плету, ого-го. Потом всем миром расплести не можем, так он и ходит, бедолага. Я снова усмехнулась мыслям, так и стоя спиной к Ярославу и слушая, как он по глотку отпивал горячий пряный кофе. Но в какой-то момент периодичность звуков начала уменьшатся, пока не стало совсем тихо, что даже шепот ветра был хорошо различим. Такие мгновения я особенно любила, наполненные приступами его горячей, почти мальчишеской ласки.       И я угадала — Ярс, правда, оставил свой кофе и прильнул ко мне со спины, уткнувшись лицом в затылок, задышал громко и судорожно, словно спешил куда. Такой торопливый, такой пылкий, такой любимый. Руки его осторожно, почти стеснительно скользнули по моим плечам, а губы припали к обнаженной шее, опаляя кофейным дыханием. Эта его аристократическая вежливость иногда вгоняла в ступор, и как вести себя в такие мгновения я не знала — то ли поддаться, то ли так и стоять не шевелясь и почти не дыша. Касания — ласки ручья, скользящие по рукам и спине, словно откровения молодого лорда в свете лунной ночи. Теплые морские волны или горячие океанские течения — Ярс целиком и полностью состоял из этих ощущений, утягивая в омуты голубых глаз крепкими сетями.       И я не выдержала, обернулась, чтобы не в мыслях, но на яву оказаться в плену водной пучины и позволить захлестнуть себя с головой. Взгляд обжег горячим льдом, и Ярослав припал к моим губам, вжав в поверхность кухонного стола. Кажется, кто-то сильно изголодался по человеческой ласке за этот день, ведь вдоволь напитаться ею на университетском дворе я не позволила. Самое время получить по заслугам.       Я хмыкнула в пламенно-жадный поцелуй и обняла хитреца за шею, запутавшись пальцами в буйной гриве светлых волос.       Кофе безжалостно остывал.

***

      Ярс блуждал по моим плечам, оставляя на них ленивые поцелуи, пока я пыталась разобрать Чунтину писанину, которую он отправил письмом парой минут раннее. Писал, что сел на поезд и через час будет на месте, и от этого известия сердце трепыхнулось и подлетело к самому горлу. Какой-то час!.. По телу прошлись мурашки, взбудораженные еще и минувшим фейерверком чувств, и я от переизбытка ощущений дернулась в сторону и откатилась от щедрого на нежности Ярослава, откинув письмо на тумбу, и уставилась в потолок. С него свисали кашпо с синестрельными вьюнами, а те в свою очередь тянули синие и фиолетовые стрельчатые листья прямо к полу, будто лианы. Если приглядеться, то между висячих горшков можно разглядеть нарисованные звезды, что красовались на потолке — я помню, как мы с Чунтой их рисовали. Он держал стремянку, а я калякала кисточкой неровных уродцев, лишь издали напоминавших звезды. Но мы не стали закрашивать — пусть светят нам всегда.       Я усмехнулась своим мыслям, краем глаза видя, как Ярс запутался в одеяле в попытках подползти ко мне поближе, и улыбка моя стала шире. Эта комната была общей, той, где мы втроем можем быть вместе. Возможно, было несправедливо наведываться сюда без Чунты, но и здесь была своя особая философия — только здесь можно почувствовать, что и он рядом, а не где-то в Камеруне или в Кот-Дивуаре. Магия места творила чудеса, трогавшие самое сердце.       — Когда вылетаем? — Ярс все-таки добрался, взял меня в охапку и прижал к себе, укутав в пестрое лоскутное одеяло.       — Через полчаса — думаю, можно, — легко ответила я, отвечая на ласки и целуя теплые ладони. Они у Ярослава были узкими, с длинными пальцами и тонкими запястьями — их только и можно, что целовать. — Напомни, чтобы я на неделе настрогала для Матильды новых прутьев — а то опять возмущаться будет.       — Непременно, — заверил колдун, млея от моих прикосновений, и был бы он котом, точно бы заурчал от удовольствия.       Уже стемнело, и сумерки заглядывали в окна любопытными тенями, рождая мелодию ночного города. Песни зазвучали другие, нежели днем, более медленные и задумчивые, полные любви и романтики. Затихли птицы, ведь это — ведьминское время, когда миллионы огней зажигаются на улицах Уралграда, утягивая с собой в бесконечный хоровод света и красок. Когда после шумного и беспокойного дня души встречаются, чтобы провести сокровенный вечер вместе.       И был он похож на множество других, таких же, которые мы с Ярсом проводили на крыше, любуясь настоящими звездами, но все же разительно отличался этим самым ожиданием, пониманием, что теперь все станет немного по-другому: немного ярче, немного безумнее, немного теснее. Старая семейная хибарка вновь превратится в шумный дом, где покоя не будет никому.       Я подняла голову, встречаясь взглядом с Ярсом, и улыбнулась в ответ на его рассеянную улыбку. Потерлась носом о нагую грудь, вдыхая едва уловимый аромат леса и горного ручья, переплела свои пальцы с его и теснее прижалась, не зная, как еще выразить свою радость в преддверии долгожданной встречи.       — Лежат, посмотрите на них. Обжимаются. Тьфу! А я не кормлен, между прочим, уже давно!       Возмущенный возглас заставил вздрогнуть нас обоих и едва ли не подорваться на кухню. Это Гриня вальяжной походкой ввалился в комнату, нисколько не смущенный нашим внешним видом. Где этот котяра шнырял все это время — я не знала, но за тактичность была благодарна.       С сокрушенным вздохом пришлось подняться, поцеловать Ярса в лоб и босиком прошлепать на кухню. Любовь любовью, конечно, а ужин у Грини — по расписанию. Тем более, что на трапезу ему осталось чуть меньше получаса, там уже лететь нужно будет. Сладко зевнув и потянувшись, я бросила рыбу на сковороду, состроила недовольно сидящему у моих ног коту рожицу и присела возле горшков с растениями, оглядев их на предмет посягательства со стороны каменных бездельников. Но те, кажется, нашли себе занятие поспокойнее и где-то затихли. Впору было волноваться, но я предпочла насладиться мгновениями тишины. Коли суждено — бедлам все равно разгребать придется, а пока: чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало.       Расставив для себя приоритеты, я поднялась с колен и перевернула шкворчащих рыбешек, попутно думая над тем, как бы нам с Ярсом чай организовать с пирогами Марфы Борисовны до отлета — а то ведь тоже не кормленные.       В кухню зашел Ярослав, небрежно укутавшись в одеяло, и дела пошли быстрее. Гриню я накормила, пирогов нарезала, а остальные в корзину обратно сложила — для Чунты. Ярс вроде как занялся чаем, но обварил себе пальцы и был отправлен в тыл.       — Ну как же ты так, — ворчала я, бережно обмазывая покрасневшие руки, которыми только парой минут ранее любовалась, целебной мазью. Как он умудрялся выживать без меня в университете остается загадкой.       В ответ я получила только невнятное бурчание, и Гриня доел свою рыбу.       Поить Ярса чаем пришлось мне, потому что пока мазь впитается — пройдет сотня лет, а нам вылетать через три секунды. И когда пироги были съедены, а чай выпит, мы шумной гурьбой засобирались на выход, снова непростительно опаздывая. Кажется, я забыла закрыть окно в комнате, но зато натянула дядькин венец и взяла подмышку Матильду, пока Ярс пытался разобраться со шнуровкой кроссовок. А говорила я ему, чтобы не смел развязывать!       — Ать-два! Ать-два! — командовал Гриня откуда-то с верхней полки шкафа, пока мы мельтешили где-то внизу в попытках обуться. — Быстрее, быстрее, растяпы!       Хотелось на него прикрикнуть, но тут Ярс победно вскинул руки, заканчивая бойню со шнуровкой, и мы вывалились на улицу, едва я распахнула входную дверь. Ночь пахла еще не до конца остывшим дневным зноем, пряностями и бесконечным праздником. Июль хранил в себе предчувствие осенней суеты.       Я ловко оседлала Матильду, следом влез Ярослав, и Григорий запрыгнул ко мне на плечо, объявляя о полной готовности. Усмехнувшись, я потянула за метловище и оттолкнулась от земли, взмывая в воздух, прямиком к желтоглазой луне. До вокзала пятнадцать минут полета, поэтому, может, еще и успеем к прибытию поезда.       — Он точно сел? — спросил Ярс, пока мы проносились над ночным городом, минуя разноцветные домишки и танцующих людей.       — Точно-точно, — ответила я, припоминая написанное в письме. — И на сей раз даже не перепутал рейсы.       — Да? Какое чудо, — фыркнул колдун, обнимая меня крепче. При всей своей взрослости Чунта с завидной регулярностью путался в направлениях, и неважно — поездка это на поезде или пешая прогулка по парку. Такое чувство, что только лишь когда мы втроем, ни с кем из нас ничего сверхъестественного не случается. Хотя может так оно и было.       У меня проблемы с готовкой, у Ярса — с бытом в целом, так что все вполне гармонично. Этот танец танцуют только втроем. Пронеслись мимо до сих пор открытого кафе «Кошка-Картошка», городской Ратуши и нырнули под мост, чуть не налетев на выползшего из Исети водяного. Тот недовольно булькнул на мои извинения, и я вжала голову в плечи. Но тут же усмехнулась, когда Ярс напоследок крикнул что-то о невоспитанных рыбах.       — Повылазили тут…       — Не ворчи, — весело фыркнула я, глядя на раскинувшуюся впереди речную дорогу.       — Не, ну а чего он? — возмутился Ярослав, явно недовольный моей неподдержкой.       Я не ответила, только вывернулась и поцеловала его в подбородок, небывало окрыленная этой ночью, этими чувствами, этим ветром и сиянием звезд. Сердце готово было выпрыгнуть из груди и пущенным «блинчиком» камнем поскакать по водной глади. Такими они были, минуты до приезда Чунта каждый раз, когда мы летели его встречать. Я чуяла скорое воссоединение, и от этого становилось невыносимо хорошо. Словно последняя деталь паззла, последний штрих в картине идиллии.       И вдруг показались острые шпили вокзала; Матильда готово притормозила, снижаясь, и понеслась над брусчатой площадью, хорошо зная, куда нам надо.       Спешились мы почти сразу, как приблизились к входным аркам, обвитым старыми плющами, и я понесла Матильду в руках, остервенело рыская по сторонам, словно убежденная, что мы опоздали, и Чунта бродит где-то здесь, теряясь среди немногочисленных лиц приезжих и встречающих. Но в какой-то момент Ярс схватил меня за руку и потащил на платформу, прерывая мои самозабвенные метания.       Минута, другая, и мы не идем — бежим, едва ли не сметая всех на своем пути.       Гудок, такой развеселый, словно бы песня чудесная полилась. Яркие фонари показались где-то вдали, и обвитые травами рельсы задрожали, как и сердце в моей груди. Я поправила венок, съехавший мне на глаза, покрепче перехватила Ярсову руку и вскинула на него взгляд. Тот тоже смотрел то на меня, то на приближающийся поезд, и губы его беззвучно шевелились, не в силах сказать хоть что-то.       Еще минута, опять другая — скрежет колес, и громадина затормозила совсем рядом, словно бы дразня. Шумный выдох показался мне слишком громким, и створки дверей распахнулись, выпуская из вагонов приезжих колдунов и волшебниц, рождая многоголосый гул радости встреч. Он зацепил и меня, сердце взвилось, воодушевленное всеобщей атмосферой, и мы с Ярсом бросились навстречу неизвестно чему, пытаясь заметить в толпе знакомую коротко стриженную макушку и неизменный пестрый шелковый шарф.       Куча чемоданов, ящик кокосов, горшок с финиковой пальмой — и в окружении всего этого наш Чунта улыбается во все тридцать два зуба, пока ветер треплет его разноцветный шарф.       Отчего-то слезы навернулись на глазах, и ночь выдохнула вместе со мной десятками голосов, таких же беспамятно счастливых, как и мой.       — Чунта!..