Трое на метле, не считая говорящего кота

      Людской гомон оглушал, и я почти не слышала собственные счастливые мысли, которые, впрочем, метались в диком хороводе и явно не хотели быть понятыми. И незачем все это было, ибо главная причина радоваться, она не в мыслях — она здесь, прямо передо мной в нескольких шагах. Улыбающаяся и черноглазая, с котомками подмышкой и до одури любимая. И пронеслись в голове три месяца разлуки, отнюдь не тягостные, ведь была я не одна, но все же по-своему тоскливые, ибо всегда больно отрывать от себя то, что прикоптилось к самому сердцу. Но все это стоило того, чтобы сейчас стоять на платформе и задыхаться от переизбытка чувств.       Первой не выдержала я, рванула вперед, потянув за собой замешкавшегося Ярса. Две секунды на путь, и я прижалась к Чунтиной груди, выбивая из него весь дух. Кажется, толстый чемодан бахнулся прямо на платформу, поезд издал прощальный гудок, Матильда возмущенно затрещала, и Григорий взобрался на мое плечо, принимаясь тыкаться мокрым носом в щеку нашего странника. Сердце мое взлетело до самого горла, и весь фейерверк моих эмоций каскадом обрушился на Чунту так, что тот даже отшатнулся. Эмпатам слова не нужны — достаточно только чувствовать, но я, кажется, чуток перестаралась, потому как глаза черные лихорадочно заблестели, отражая всю мою пережитую за это время тоску и необъятную радость от встречи.       Чуть погодя и Ярс сообразил, что стоять столбом — не лучшая идея в таком случае, и прибился к нам сбоку, обнимая так крепко, словно боялся, что мы растаем. Он куда больше наскучался — тут и эмпатом быть не нужно, чтобы понять всю глубину его привязанности и нежелания прощаться. Чунта дернул плечами, получив еще один импульс чужих эмоций, и принялся поочереди расцеловывать наши макушки.       — Розовый? — хмыкнул он, широко улыбнувшись. — Теперь ты похожа на сахарную вату, Раф.       — Ну характер — не сахар, хоть так оправдаю Ярославкин «титул», — прыснула я, каким-то чудом найдя руку упомянутого раннее и переплетая свои пальцы с его, а другой — ухватилась за Чунту, снова отправив ему чувственный посыл, но на сей раз более сдержанный. Негоже, чтобы он тут еще на платформе растянулся от переизбытка наших с Ярославом эмоций.       Чунта не ответил, только блеснул белозубой улыбкой и обнял нас крепче, вжимаясь носом в плечи, в шеи, в макушки — до куда доставал. Все теплом не мог насладиться, изголодался, впитывая чувства и мысли. А руки у меня вдруг задрожали, и ресницы предательски намокли, и уж контролировать это я была не в силах — всхлипнула жалко, да и повисла на Чунтиных плечах, Ярс только и успел, что словить меня сбоку и к себе прижать.       Переусердствовала, сама знаю. Чувственный фон ведьмы должны под контролем держать, иначе расшатается вся магическая сила — вон и Григорий уже беспокойно хвостом задергал, предупреждал. А что я поделаю? Сердце-то оно неугомонное, все скачет в груди, бахаясь о кости, и не усмирить его никак. Радость так и плещет через край, хоть черпай да переливай. Руки у Ярса пускай и тощие, но сильные, упасть не дадут. Сейчас, драгоценный, оклемаюсь чуть-чуть, и в порядке все будет.       — Дуреха, — обеспокоенно проворчал Григорий, запрыгнув мне на плечо, и принялся нализывать мои похолодевшие щеки.       — Устала, — констатировал Ярослав с умным видом и так же взволнованно, как и фамильяр, заглянул мне в лицо. Я только моргнула, с трудом улыбнувшись. Кажется, Гриня все под свой контроль взял — вон и пелена с глаз почти спала, опять вижу Ярса отчетливо и ясно.       — Не бережешь себя, — покачал головой и Чунта, приложился губами к моему лбу, и слабость совсем исчезла, будто ее и не было. Восстановил баланс чувств — это я знала, не в первый раз такое проделывал, и не в первый раз со мной.       Самым удивительным было в этом вечере то, что зияющая пустота где-то в душе, наконец, наполнилась тем, чем была наполнена изначально. Никто и никогда не сумеет пояснить, почему же избранные так ощущают друг друга, но одно было известно всем и лежало на поверхности: невозможно прожить жизнь в одиночку, и сколько бы ни пытаться заделать эту пустоту чем угодно, только любовь заполнит ее до краев. И речь здесь была не только о страсти и не только о пылкости, речь тут о нежной дружеской любви, о семейной, а главное — о честной. Не рассказать словами, как сильно я любила весь мир целиком, и не поведать о том, как много уходило сил, чтобы не отдаться ей полностью.       У ведьм же клятва такая, негласная, ведь женами и невестами они были лишь наполовину, вторая половина навечно земле отдана. А клятва та была в том, чтобы не утонуть в собственных чувствах, мудро разделять их и на себя, и на мир, и на избранного, чтобы справедливость была. И только так сотворится на свете баланс, который так тщательно блюдут колдуны да ведуньи. Нельзя отдаваться чему-то одному, ибо это уже не любовью, а одержимостью называться будет.       Так меня Радмила Еремеевна учила, меня и весь ковен целиком. Но все же, в особые минуты, в самые-самые сокровенные, хочется захлебнуться в чувствах и тонуть, тонуть в них вечно, глядеть в родные глаза и не думать ни о мире, ни о балансе, ни о собственной беспокойной магической силе.       Я заулыбалась, полностью придя в себя, и потянулась пальцами к Чунтиному лицу, так давно мечтая ощутить жар его кожи. Вот он, совсем рядом, любимый, долгожданный, родной и единственный. Медальон затеплился, отдавая горячим где-то у груди, и искры, все три, наконец вместе, яркие, полыхающие. Я, даже не видя, словно наяву представляла, как зажегся амулет от наших волнующих чувств, как затанцевали огоньки, оповещая весь мир о том, что мы снова вместе, все втроем.       Чунта от удовольствия прикрыл глаза, получив более спокойный и ласковый импульс, и приложился губами к гладящим его щеки пальцам. Обласкал дыханием мою ладонь, а народу на платформе становилось все меньше и меньше, пока последний колдун не скрылся в арочном       проеме, ведущем в город. Нам бы тоже пора домой.       — Бесстыдные, — тут же заявил Григорий, усевшись на моем плече. — В людном месте — и такие непристойности.       — Какие же это непристойности? — тут же усмехнулся Чунта, коснувшись своим лбом лба Ярса. — Только приветствия, господин Григорий, не боле.       — Гриня, кстати, не мог бы ты, — я обвела рукой весь стоявший возле нас багаж, — сложить это в тайник?       — Ишь, разбежалась, — тут же прыснул кот. — Сама тут концерты устраивает, и сама же тратить магию просит… Ни грамма сочувствия!       — Гриня, — я предупреждающе выгнула бровь под смешок со стороны донельзя счастливого после порции прикосновений Ярса.       — Хорошо.       Фамильяр спрыгнул на землю и вальяжной походкой направился в сторону многочисленных чемоданов и ящиков. И как это Чунта все это в одиночку дотащил? Среди иноземных даров я успела заметить финиковую пальму, которую пересажу в другой горшок сегодня же, сетки с фруктами и орехами (явно миссис Тамру — мама Чунты — расстаралась), котомки с ракушками — это гостинцы от младших сестер, ящики с кокосами и персиками с плантаций Камеруна и — кофе, много кофе всевозможных сортов. Ярославу этих запасов хватит на год, это точно. Если он, конечно, не будет все сжигать, как сегодня вечером, или выливать — как чай. Мельком я взглянула на Ярсовы руки, которые обрабатывала недавним. Зажили почти — хорошую мазь я наварила из бутонов шишковидной розы.       А потом как-то невзначай отметила, что думала я о чем угодно, но только не о Чунте. А он, знай себе, стоит рядом, то на Гриню поглядывает, то на нас с Ярсом, застывших чуть поодаль. Три месяца только минуло, а язык словно сковало, и говорить что, делать — я абсолютно не знала, хотя сама же минутой ранее наглаживала Чунтины щеки.       — Как добрался? — сглотнув, спросила я, окончательно выпутавшись из объятий Ярослава.       — Без приключений — если ты об этом, — весело хохотнул эмпат, разведя руки в стороны. — Хотя местные кикиморы настоятельно рекомендовали опробовать настойку из морошки.       — Плутовки, — улыбнулась я, оглядев его с ног до головы. Простые джинсы и тканевая куртка из коричневого материала, исшитая разноцветными нитями на манжетах и местах соединения швов. Знакомый и неизменный вот уже столько лет шелковый шарф, вручную расписанный одной из старших дочерей Дома Тамру — сестрой Чунты, Имани. Яркие полосы переплетались в диковинном узоре с вычурными цветами и звездами, а кое-где можно было увидеть силуэты чудных животных — это как еще смотреть. Все тот же Чунта, наш Чунта, любимый и единственный, с золотой серьгой в левом ухе, черными глазами, на дне которых плясали бесенята и широкой улыбкой, дарованной всему миру целиком.       — И не говори, — кивнул эмпат, сделав к нам шаг. — Сами как? Работаете?       — Как умеем, — хмыкнула я, а обстановка, кажется, начала разряжаться. Ярс тоже пошатнулся, словно выходя из второго за вечер оцепенения, и вдруг схватил меня за руку, потянув вперед, и вовлек в невиданно сильные объятия, будто волной снес.       И на сей раз они получились настоящими. Не пылкими, не стеснительными и не поспешными, а нужными и правильными. Я шумно вздохнула, взмахом руки призвав Матильду, и расплылась в счастливой улыбке, а ночь вдруг расцвела новым букетом эмоций. Звонко чмокнув Ярса в щеку, я вырвалась из его крепких рук и оседлала метлу, мечтая как можно скорее оказаться дома.       — Ну, наконец, — проворчал Григорий, запрыгивая ко мне на плечо. — Я уж думал, что никогда не дождусь, когда вы закончите.       — А ты не ворчи, — усмехнулась я, крепко схватившись за метловище. — А вы, — обернулась к парням, — садитесь и поскорее.       — Как скажете, капитан, — легко отозвался эмпат, пристраиваясь сзади, опередив опять замешкавшегося Ярса, которому вновь придется лететь в хвосте и щекотать спину о растрепавшиеся прутья. На следующей неделе обязательно обновлю помело.       Матильда не без возмущенного скрипа взмыла вверх, прямо к звездам, и лицо мне обдул прохладный полночный ветер, увлекая в торопливый танец. На талии я ощущала горячие ладони Чунты и, не отдавая себе отчет в действиях, откинулась на его грудь, все так же крепко держась за метловище. Ощутив прилив моих чувств, тот нагнулся к моему уху, ласково расцеловав висок, и я зажмурилась от удовольствия, медленно выдыхая. Вот теперь — все точно на своих местах.       — Вези нас домой, красавица, — шепнула я метле, и та снова о чем-то прошуршала, но решила не вредничать — устремилась в сторону Медных Холмов.       — Красивый венок, Раф, — прокомментировал Чунта, дойдя губами до моей макушки.       — От дядьки Ветродуя подарок, — вздохнула я, полностью растворяясь в его касаниях, от которых становилась спокойно и уютно. Нет, мне и с Ярсом было хорошо, но в случае с ним, скорее я дарую уют, нежели он сам. А здесь — теплом окутывают меня, словно самую ценную из драгоценностей всего мира.       — Не помирились еще? — участливо спросил эмпат, уже заранее зная ответ по всколыхнувшейся в сердце грусти.       — Нет. Маменька упрямится, как… как…       — Ты? — добродушно подсказал Чунта, заслужив от меня недовольное фырканье.       — Не правда это! — возмущенно буркнула я, шутливо пытаясь отстраниться, но он в руках меня своих все равно удержал. — Я всегда первая мириться иду, между прочим!       — Я пошутил, — примирительно заявил Чунта, огладив ладонью мое лицо и оставив теплый поцелуй на щеке. — Все ссоры рано или поздно заканчиваются, Раф, — знающе произнес он, видно, снова уловив импульс моих не самых радостных эмоций. Ничего-то от него не скроешь.       — Надеюсь, — вздохнула я и обернулась назад, застав Ярса внимательно прислушавшимся к нашему разговору.       Видимо, Чунта и его чувства услышал, сел вполоборота, одной рукой продолжая меня приобнимать, а второй прошелся по растрепанным светлым волосам.       — Дорофейка опять забыла тебя причесать? — полухмуро уточнил эмпат, а я хихикнула.       — Не успела, — тут же вставила я, с улыбкой наблюдая за тем, как Ярослав потянулся за его касаниями, словно дорвавшийся до ласки котенок.       — Занята была, — дополнил Ярс, сверкнув в мою сторону хитрыми и донельзя довольными глазами. И в моих мыслях тут же завертелись картинки минувшего вечера, и фейерверк пережитых горячих мгновений тут же опрокинулся на Чунту, ввергнув того в полнейшее замешательство.       — Бесстыдники, — прокомментировал Григорий, явно тоже догадавшись о чем шла речь. С удивлением я проследила за тем, как кот перекочевал на плечи Чунты и улегся там, прищурив зеленые глаза. Маленький предатель.       — Согласен, — эмпат шутливо нахмурился, приласкав фамильяра. Вот он, обделенный народ магического мира, ущемленные и непринятые меньшинства.       Мы с Ярсом звонко расхохотались, послав друг другу по-заговорщики хитрые взгляды, и от былой неловкости не осталось и следа.       Небо освещало нам дорогу полной луной.

***

      На следующее утро я проснулась от тихого шуршания, что доносилось со стороны кухни. События этой ночи ленивыми медовыми ручьями расползались по мыслям, и я только и вспомнила, что о приезде Чунты. Сладко потянувшись, я вытащила изо рта слипшиеся волосы, поморщившись от сего не самого приятного ощущения, и огляделась по сторонам. Рядом на наспех расправленном диване сопел Ярс, закутавшись в два одеяла, словно в кокон, и просыпаться явно не собирался. Вместе с тем, что заснули мы вчера прямо в гостинной, едва переступив порог дома, я вспомнила и о данном Ярославу обещании помешать Чунте разбудить его раньше обеда. Губ моих коснулась улыбка и я зевнула, бросив взгляд на старые часы над дверью. Половина девятого. Своим принципам наш эмпат не изменяет — хоть ты тресни, но встанет он не позже восьми. Я всегда считала это крайне вредной привычкой.       Бахнувшись обратно на смятые подушки, я немного понежилась в свете июльского солнца, что настырными лучами пробиралось сквозь запахнутые шторы. Полюбовалась лохматым Ярсом, с удовольствием досматривающим, наверное, сотый сон, поискала взглядом Григория, но не заметив такового в комнате, все-таки сползла с дивана, заботливо укрыв вылезшие из-под одеяла Арефьевы пятки, и бросилась на кухню, впопыхах натянув первые попавшиеся тапочки.       Утрецо выдалось морозным, и я зябко повела плечами, выглядывая из-за незапертой двери. Самое уютное на свете пробуждение пахло сахарными булочками, свежесваренным какао, букетом медовых петуний и яичным омлетом, приправленным сушеными травами. Цветы я заметила в первую очередь, они стояли на новенькой скатерти в моей любимой вазе, когда-то подаренной братом Федором, и ожидающе поглядывали на копошащегося у плиты Чунту, явно намекая на завтрак.       Но как только заметили меня, разом пискнули, испуганно защелкав бутонами-мордочками.       — Уже проснулась, Раф? Доброго утра, — эмпат оглянулся на меня, широко улыбнувшись, и я заметила, что фартук, который он на себя натянул, был ему очень даже к лицу.       — Доброе, — хмыкнула я и тут же подошла к петуниям. — Это что за красавицы?       — Мать передала букет, а я совсем забыл, что их надо было в воду еще вчера поставить… Ну, ничего, все оклемались, бедняжки, — Чунта виновато поглядел на цветы, а потом снова на меня. На сковороде у него что-то аппетитно шкварчало. — Вещи мы с Григорием уже все разобрали. Там, посмотришь потом, пальма финиковая, от бабули подарок, пересадить надо. Я ее в ванную поставил.       — О, — протянула я, попутно щелкая на петуниевом языке. — Хорошо, спасибо.       — Завтракать будешь? — Чунта сначала прислушивался к моему лепетанию, а потом снова отвернулся к плите. — Пышки почти готовы. И какао твоего, с кокосом, я сварил.       — Ммм, — протянула я, отстав от цветов, и мягко подкралась к нему, обняв за спину. — Как же я соскучилась.       — По мне или по моей стряпне? — тут же уточнил Чунта, усмехнувшись.       — По всему сразу, я полагаю.       — Полагаешь?       Я не ответила, только тюкнулась носом в теплую шею, вдыхая запах африканского солнца и бескрайних вод Атлантического океана. Так мы и стояли под тихое потрескивание яиц и посвистывание просыпающихся растений. И, наверное, в этот миг я успела поймать счастье за хвост, впитывая его свет вместе с дыханием и солнечным светом, вместе с касаниями и теплом родного тела. Счастье, оно же в малом, важно лишь это понять и не прозевать его в то самое мгновение.       Внезапно мне в голову пришла озорная мысль, и я прикрыла один глаз, растянув губы в полуулыбке. Хотелось продлить это ощущение еще ненадолго. А заодно дать Ярославу выспаться, а то Чунта, не ровен час, побежит его будить, а то ведь «все на свете проспит».       Взмахом руки я включила старый радиоприемник, что устроился на подоконнике, и Чунта как раз выключил газ, развернувшись ко мне. Кажется, импульс моих намерений был им пойман, и эмпат широко улыбнулся, когда из динамика полилась веселая красочная мелодия.       — Потанцуешь со мной? — хитро спросила я, обвивая его шею своими руками.       — Хорошее утро должно начинаться с танца, — отозвался Чунта, обнимая меня за талию.       И вместе с тем, как прозвучали первые слова песни, мы закружились по кухне. Нашей нелепости не было конца, но так хотелось просто танцевать этим утром, ощущая босыми ногами мягкость пушистого ковра, ведь тапочки слетели в первые же секунды. Хотелось вдыхать ароматы свежей выпечки и знать, что близкий сердцу человек сейчас рядом, а не где-то за тысячи километров отсюда. Хотелось касаться пальцами сильных плеч и глядеть в чернильно-черные глаза, на дне которых сверкали золотые искорки — признак принадлежности к древнему шаманскому роду. Хотелось шептать разную бессмыслицу и уже не вслушиваться в мелодию, просто кружить по полу, не отводя взгляда. Хотелось привстать на цыпочки и прямо на ходу оставить быстрый поцелуй на любимых губах.       Правдивы слова Чунты, хорошее утро, и правда, должно начинаться с танца.