Трое на метле, не считая говорящего кота

За год до основных событий…

      Запах мандаринов был повсюду. Он пробирался из всех щелей, навязывая праздничное настроение, развешивая повсюду напоминания о том, что сегодня — последний день уходящего года, и сегодняшняя ночь станет самой незабываемой, самой волшебной и прекрасной. Ну, по идее, должна будет такой стать. Стала бы, если б Ярослав опять не взбеленился, а Чунта бы не развил эту тему. Оба упрямые, оба дурные и гордые. Никогда на уступки не пойдут. А я была на них зла, потому что они вдвоем умудрились испортить и это утро и весь последующий день, а я ведь хотела много чего успеть, чтобы отречься от собственного дурного настроения. В Новый год и с долгом! Подумать только, а ведь это первый год в университете, первая сессия. А они не понимают. Не жалеют. Заняты своими совершенно не важными ссорами, как сущие дети.       Я сидела в своей комнате, окруженная молчаливыми цветами, и дулась на весь мир целиком. Ни салатов тебе, ни праздничной музыки, ни объятий, ни запаха печенья. А все потому что Ярс, видите ли, решил обратить на себя внимание, решил напомнить всем о своей обиде. Как это эгоистично и по-детски. Я злилась на них обоих, но больше, конечно, на Ярослава, ведь его капризам нет конца. Я справедливо считала, что в его возрасте (почти двадцать три года!) так глупо вести себя так, как он вел себя почти постоянно. Как будто каждый ему что-то должен. А я — ведьма, я в априори никому ничего не должна, потому что одиночка, потому что этот кулон…       Я сжала рукой безделушку, болтающуюся на шее, и зажмурилась, краем мысли подумав о том, что я, наверное, перебарщиваю в своих суждениях. Ярс и Чунта — моя семья, а семью положено любить и оберегать. Так маменька всегда учила и сама этому учению следовала, поэтому и счастлива вот уже пятый десяток.       Но так было обидно за испорченный праздник, хоть волком вой. Ругань до сих пор доносилась с кухни, и голоса становились громче и агрессивнее. По-хорошему бы пойти помирить их, обнять поочередно, сказать, что вместе мы со всем справимся. Я знала, что Ярс обязательно ко мне прижмется, прося прощение за свою вспыльчивость — так всегда было. Но я не хотела идти туда и становиться белым флагом перемирия. Я вообще никем сегодня не хотела быть. Вот бы уехать к родителям, весь вечер сидеть с ними за столом и смотреть старые людские фильмы — папенька их очень любит. Я знала, что он точно будет рад меня видеть, улыбнется в усы и принесет большой подарок в красочной упаковке. Я бы осталась там на пару дней, а там бы и братья приехали. И было бы все, как раньше, когда еще ни Чунты, ни Ярса в моей жизни не было.       — От твоих мыслей меня сейчас стошнит, — поделился Григорий, до этого момента спящий передо мной на столе.       — А ты их не слушай, — огрызнулась я, тяжело вздохнув. — И будет тебе счастье.       — Не могу, — спокойно отозвался фамильяр, сладко потянувшись. — Я — часть тебя. И твои отвратительные мысли — тоже, а значит и меня.       — Вот и молчи в тряпочку.       Кот презрительно фыркнул и сел передо мной, беспокойно дергая хвостом и смотря прямо на меня большими и умными зелеными глазами. В такие моменты хотелось отвернуться, но я стойко терпела его проницательный взгляд. А что я могла сказать? Не оправдываться же перед собственным духом-помощником. Перед собой оправдываться — трусливое дело.       — Я правда так считаю, Гриня. И ты ничего не сможешь с этим поделать. Для такой ведьмы, как я, семья — пустое дело. Я излишне свободолюбивая и эгоистичная. Ты и сам это знаешь.       — Знаю, поэтому и хочу вбить тебе в голову, что одной в этой жизни не получится. Сама же лет с пятнадцати мечтала о большой и чистой любви.       — Мечтала. И что получила? Ругань и непонимание? Я не о таком мечтала, Григорий.       — Только в твоих руках сделать так, чтобы мечта стала реальностью, — философски заметил фамильяр, дернув усами. — Только ты сможешь сделать эти отношения идеальными. Ты и — они. Все втроем.       — В канун Нового года? — иронично хмыкнула я, откинувшись на спинку стула. — Нет, Гринь, у меня сегодня праздник, и испортить его я не позволю.       — Тогда ты просто можешь уйти, — бесстрастно заявил кот.       Я молча поднялась со стула, оставив то, чем до этого занималась. Он прав. Я просто могу уйти и сделать этот день для себя счастливым без всех этих переживаний и склоков на кухне. Тем более, что в их ссоре я никак не участвовала, и моя совесть чиста. Во всем виноваты только они, Ярс и Чунта, вот пусть отмечают Новый год вдвоем как хотят. А я буду далеко. Говорят же, что иногда нужен перерыв в отношениях, отдых друг от друга. Вот я его и устрою, и окажусь права. Мне точно нужно от них двоих отдохнуть.       В холщовую сумку полетели давно приготовленные подарки для родителей и братьев, пижама, тапки, книги для подготовки к сессии, конспекты и еще немного по мелочи. Щетку и зубную пасту брать не буду — дома все есть.       Запах мандаринов почему-то стал грустным, и цветы в комнате беспокойно зашептались. Но я уже сварила на всех сладкого сиропа, поэтому оставлю в каждой комнате по тазу — они у меня умные, сами достанут. Просить о помощи я никого не собиралась, как, впрочем, и говорить перед отлетом. Окинув комнату прощальным взглядом, я даже улыбнулась краем рта — да, этот день я испортить не позволю.       — Летим, Гриня.       — Я остаюсь, — просто ответил кот, демонстративно принявшись умываться.       — Предатель, — прошипела я и просто развернулась к выходу, спешно выйдя за дверь.       Через пару секунд сироп был разлит и доставлен в каждую комнату мановением моей руки. Возможно, мои махинации даже не были замечены, судя по возобновившейся ругани. Вот и отлично. Время делать ноги из этого дома.       Радмила Еремеевна любила повторять, что ведьмы — велики по своей натуре, но излишне самолюбивы. В этот миг я не видела в этом порока. Моя жизнь — только для меня, и загубить лучшие ее мгновения я не позволю. Мы ведь чуть больше года знакомы — почти чужие. Вины я не чувствовала, как и привязанности, как и желания остаться в этот день с Чунтой и Ярсом. Я просто хотела сбежать от них.       Мысль показалась премерзкой, и я поспешила от нее избавиться, на ходу натягивая ботинки и хватая Матильду за метловище.       — Прости, красавица, но сегодня еще придется полетать, — извиняющееся зашептала я в ответ на недовольный скрип. Оно и понятно — с утра гоняла ее по лавкам, чтобы сделать этот день незабываемым. Но планы имеют обыкновение меняться, поэтому не было в этом ничего удивительного.       Я запахнулась в пуховик, нахлобучила шапку, поправила сумку на плече и на цыпочках зашагала к двери, осторожно поворачивая ручку. На часах шесть вечера — самое время, чтобы заявиться на порог родительского дома и устроить сюрприз, ведь я две недели твердила, что Новый год отпраздную у себя, с Ярсом и Чунтой. Очередной план, изменившийся задолго до того, как начал осуществляться. Ну и леший с ним, если честно.       Во мне говорили злость и обида, и поделать с этим я ничего не могла. Надеюсь, что хоть морозный воздух меня отрезвит и успокоит. Я настолько была занята анализом собственных ощущений, но не сразу услышала шаги за моей спиной, а когда услышала и обернулась, было поздно — Чунта стоял в коридоре, безошибочно разгадав мои чувства, и смотрел на то, как я трусливо сбегаю. Метла в одной руке, другой открываю дверь, во взгляде ни капли стыда.       — С наступающим Новым годом, Чунта, — процедила я и ядовито улыбнулась, выскользнув прочь. Лицо тут же обдул ветер, а глаза ослепили праздничные огни города. Вот и все, назад пути больше нет.       Я лихо оседлала Матильду и взмыла в небо, даже не обернувшись, хотя прекрасно знала, что Чунта выскочил следом прямо в домашних тапках и принялся выкрикивать мое имя — я это слышала. Но как долго он это делал, я не знала, так и не остановилась, все летела вперед, чувствуя, как на глазах наворачивались позорные слезы и катились прямо по холодным щекам, и даже веселые фонари, искры и гирлянды, что были рассыпаны подо мной, не грели и не радовали. Кажется, единственный очаг, способный согреть в этот день, я оставила позади по собственному эгоистичному желанию.       Но, если честно, ни сколько не жалела.       На пороге родительского дома я оказалась через недолгие полчаса полета сквозь редкий праздничный снег. За это время я почти потеряла интерес к тому, что осталось за спиной, и теперь была сосредоточена на предстоящем вечере. Мама обязательно спросит, почему я одна, а папа поинтересуется, где Григорий. Не буду же я говорить, что первые мне надоели, а второй просто оказался предателем? Надо будет соврать что-нибудь красивое. Скажем, Чунта в срочном порядке отправился домой, а Ярсу понадобилось в университет, ведь неожиданно обнаружилось, что запертый им в прошлом месяце призрак выбрался наружу. А Григорий… Григорий просто решил проспать все праздники дома.       Я судорожно вздохнула, потопталась немного в снегу, а потом, набравшись смелости, постучала в дверь, сведя брови к переносице. Они у меня были сочного мандаринового оттенка, как и волосы — хоть что-то во мне хранило праздничное настроение.       Дверь мне открыли через пару мгновений оба — и мама, и папа.       — Дорофейка? А ты чего тут?.. — растерянно пролепетала маменька, держа в руках тару с салатом — видать, только что закончила резать.       — Да вот. В гости, — широко улыбнулась я, что даже скулы свело.       — А чего это одна? — ожидаемо спросила мама, помогая стянуть пуховик. Чашка тут же перекочевала в руки отцу.       — Где Григорий? — не отставал и папа. А я с той же улыбкой приготовилась выдать заготовленную речь, но почему-то не смогла. Только и почувствовала, как вновь защипало в глазах, губы искривились, и сказала я совсем не то, что хотела.       — Дома остался. Все дома остались, потому что все испортили! Снова поссорились! А я… я… я — что? Мирить их буду… все испортили!       — Егор! Поставь ты салат и возьми метлу! Не видишь?.. Доченька, ну что же ты? — запричитала мама, стягивая с ревущей меня ботинки, а папа осторожно изъял Матильду, приставив ее к стене. — Пойдем я тебя умою. Егор, поставь чайник. Нет, достань-ка чего покрепче!       — Фрося, чего покрепче-то? — растерялся папа, когда ему всучили мою сумку. — Нашатыря?       — Сам ты нашатырь!       Слезы мешались со смехом, и до ванной я дошла кое-как, удерживаемая мамой под локоть. Кажется, даже легче стало, а стоило-то — прорыдаться взахлеб. От самой себя и смешно, и грустно. Маленькая самовлюбленная ведьма, которая еще и жить-то не начинала.       — Не хочешь рассказывать — не рассказывай, — сразу предупредил папенька, когда меня с горем пополам посадили на кресло и вручили стакан холодной воды — уж не до большего. — Ты только скажи, тут останешься на ночь? Я раскладушку достану…       — Да погоди ты со своей раскладушкой, — шикнула на него мама, умостившись рядышком. — Что они тебе сделали, Дар? Обидели?       — Поругались друг с другом, — выдавила я, судорожно вздохнув.       — Двое взрослых парней, а ведут себя как дети малые! — всплеснула руками маменька, невольно повторив мои недавние мысли. — Сколько Чунте? Двадцать шесть? У-у, бестолочь!       — Подожди, Фрося, — нахмурился папа и положил руку маме на плечо, тоже подойдя ближе. — Ты говорила с ними?       — Нет, — буркнула я, обняв себя руками. Вот только здесь мне осуждения не хватало.       — Почему?       — Не хочу.       — Вот и правильно! — снова встряла мама, резко куда-то подорвавшись. — У нас отметишь. Я столько наготовила! Нам с папой все не съесть, а Федька с Мироном только послезавтра приедут, ждать их еще… Какой торт, Дар! Пальчики оближешь.       — Фрося.       — И фейерверки запустим!       — Фрося.       — И кино посмотрим!       — Фрося!       — Что — Фрося? Не видишь, ей плохо, а ты пристал… Негоже ей все самой расхлебывать.       — Как и тебе, — заметил папа, и мы все сразу поняли, что он имел в виду дядьку Ветродуя, на которого мама уже который год в обиде. — Дар, оставайся с нами, сколько хочешь. Но просто помни, что само собой в этом мире ничего не разрешится. Ты сама должна понимать, что для тебя сейчас важно — собственное хорошее настроение или совместное будущее. От этого, — он кивнул на мой кулон, — никуда не убежишь, сколько бы ты ни старалась. Так уж заведено у нас здесь.       — Он прав, — нехотя согласилась маменька, чуть остыв. — Все же они твоя семья, те, кого выбрали и колдовство, и сердце. Они без тебя не смогут так же, как и ты без них, дочка. Я-то знаю. И речь не только о Ярославе или Чунте, речь и о нас с папой, и о братьях, и о Григории и о всех твоих друзьях, с которыми ты иногда ссоришься. Ругань — она опалит сердце и исчезнет, а коли ты будешь упрямиться и любить только себя, одна и останешься. А одной… ой, как тяжело, какой бы сильной и гордой ты ни была.       — Все учите меня, — пробурчала я, опустив взгляд. Кулон затеплился — думают обо мне, оболтусы.       — Мы как лучше хотим, — улыбнулась мама — я услышала это в ее голосе — и ласково погладила меня по плечу. — Но папа дело сказал — оставайся у нас столько, сколько захочешь. Мы этому рады очень. Пойду все же поставлю чайник, — вздохнула и упорхнула на кухню, а папенька подошел к украшенной елке и молча включил гирлянду. Разноцветные огоньки тут же устроили пляс на пушистых ветках среди красочных игрушек.       Некоторое время я любовалась, глядя на расписные домики и волшебных зверей, на единорогов, жар-птиц, водяных и фей, на блестящие шишки и северных оленей. У меня дома не такая елка, она маленькая и совсем не украшенная — не успели этого сделать. Да и гирлянды все по коробкам, как и сверкающий дождик вместе с мишурой. А здесь печеньем пахнет, свечами, хвоей и… детством. Этот аромат был повсюду, он щекотал нос и пробуждал самые счастливые из воспоминаний, которые когда-то давно казались самыми обычными. Хотела бы я, чтобы ощущение счастья было связано с Чунтой и Ярсом. Это ведь первый Новый год, которые мы должны были отпраздновать вместе, а я просто сбежала.       — Наверное, я тоже виновата, — тихо произнесла я скорее самой себе, чем кому-то еще, но папа все же услышал — обернулся ко мне, сидя возле елки, и улыбнулся в усы.       — Самое главное, что ты это понимаешь. Ты добрая девочка, Дар, любящая и верная, но твоя проблема в том, что ты считаешь, как будто ничего в этом мире не связано с тобой. А оно связано даже больше, чем ты можешь себе представить. Все только в твоих руках.       — Спасибо, пап. Наверное, мне стоит вернуться.       — Конечно. Но только после того, как попробуешь мамин торт и получишь свой подарок, — он хитро усмехнулся. — Помоги-ка расправить стол.       Следующие несколько часов пронеслись почти незаметно. Фоном шумело какое-то новогоднее кино, любимое у родителей, родом из мира людей, сверкали гирлянды, за окном грохотали первые салюты. Кремовый торт и запеченная индейка удались на славу, но отчего-то не приносили того удовольствия, на которое я надеялась. Сердцу чего-то отчаянно не хватало, и я прекрасно понимала, чего именно. Григория с его ворчанием, Чунты с его добродушными шутками и Ярса с его вечно рассеянным взглядом и улыбками невпопад. Папа прав, от людей, которых выбрало колдовство и сердце, никуда не сбежишь. Остается только принять их и любить, если не вечно, то очень-очень долго.       — Мам, — подала я голос, когда мне подсунули очередной старый фотоальбом. — Я, наверное, полечу.       — Ох, конечно, — растерянно проговорила мама и встала с дивана, куда-то направившись. — Но сначала получишь свой подарок, — сообщила она, вернувшись с красочной упаковкой. — Здесь не открывай, дома.       — Спасибо, — я поочереди расцеловала их в щеки, приняв коробку. На слух там было что-то легкое, но зная отца, нечто необычное.       — Пока одеваешься, сложу тебе с собой торт и индейки, — сообщила маменька и, не дождавшись ответа, помчала на кухню за посудой.       — Пойдем, я тебя провожу, — папа с шумным вздохом поднялся с кресла, первым зашагав в коридор. Я молча последовала за ним, по дороге размышляя над словами, которые скажу по возвращению домой.       Я окончательно остыла и перестала злиться. Даже собственная проблема, которой я отдала все свое эмоциональное переживание, померкла в свете приближающегося часа. По примете, как Новый год встретишь — так его и проведешь, так что я хотела встретить его без бессмысленных обид и нерешенных проблем. Я хотела провести его с Чунтой и Ярсом, хотела, чтобы наши отношения стали крепкими и искренними, такими, о которых я мечтала, ведь Гриня сказал, что исполнение грез лишь в моих руках. Как, впрочем, и вся жизнь целиком. Я решу сама, что мне делать завтра.       А завтра — Новый год.       — Вот! — мама ворвалась в прихожую. — Мы и мальчикам подарки приготовили! Все передашь, а на следующей неделе ждем вас в гости всех вместе. Там и дед приедет, и Федька с Аглаей, Мирон с Энгелем. Ну, прилетайте! Ждем, — маменька вздохнула печально, вручила мне мою сумку, в которую, видимо сложила и угощения, и подарки. Хорошо, что я предварительно наложила на нее чары бесконечного пространства, а то бы все не влезло.       — Спасибо, мам, — я широко улыбнулась, натягивая пуховик и попутно ее обнимая. — И тебе, пап. Я отправлю письмо вместе с ночной метелью, — сказала напоследок и подхватила Матильду, выныривая на улицу.       Уже знакомый ветер ударил по лицу, но на сей раз не было слез, которые бы замерзли на ресницах сосульками. И когда я взлетела верхом на метле, вспомнила, что родителям я подарки так и не отдала — без вариантов придется вернуться завтра или послезавтра. Лицо мое озарила улыбка и я вцепилась в метловище, рассекая воздух быстрой стрелой. Нет уж, этот день я не позволю испортить ни ссорам, ни себе самой, ведь прекрасно понимала, что виновата не меньше Чунты или Ярса. Мы танцуем только втроем, и я не имела права бросать их в трудный момент. Теперь они тоже моя семья, и само собой, папа прав, ничего не решится.       На городских часах было без пятнадцати одиннадцать вечера. До Нового год чуть больше часа, я успею и салатов настрогать, и елку нарядить, и гирлянды повесить. Давай, Матильда, милая, мчи! И метла, словно бы услышав мои мольбы, устремилась вперед, минуя высотки и украшенные елки, которыми полнились улицы. Я все успею.       Медные холмы приветственно заискрились огоньками и мигающими окнами многочисленных домов. Я залетела в родной переулок, виляя между чужими балконами и, наконец, увидела знакомую крышу, покрытую снеговой ватой. Я почти дома. Прямо на лету я спрыгнула на крыльцо, сунув метлу подмышку, и позвонила в дверной колокольчик, почему-то внутренне дрожа. Пришел страх того, что дома никого не окажется, что Чунта уехал домой, а Ярс в свою старую квартирку на отшибе Уралграда. Что они не дождались меня. Что…       — Раф?       — Привет, — я кривовато улыбнулась, заискивающе смотря в теплые карие глаза. Наверное, выглядела я не очень презентабельно: рыжие волосы вылезли из-под съехавшей на бок шапки и теперь липли на лицо, ресницы в инее, щеки красные, руки дрожат. Ну — какая есть.       — Привет… Заходи, холодно, — эмпат отошел с порога, принимая у меня метлу и сумку, а затем и шапку с пуховиком.       — Вернулась, блудная дочь? — тут же сострил выплывший откуда-то Григорий, забираясь ко мне на плечо.       — Я тоже рада тебя видеть, Гриня, — вздохнула я, ответно боднув кота в бок. — Где Ярс?       — Он… — начал было Чунта, но фамильяр его перебил:       — Пашет, в отличие от некоторых.       — Пашет? — вскинула я брови и только сейчас заметила, что вся наша прихожая в гирляндах и бумажных снежинках. — Это вы все сами?       — Пойдем, Раф. Новый год скоро, — улыбнулся Чунта, схватив меня за руку, и повел в гостиную, которая тоже была украшена.       Даже стол накрыли и елку нарядили. Дар речи у меня ожидаемо пропал, и я замерла на пороге, хлопая оттаявшими ресницами. В этот самый миг меня заметил Ярослав, стоящий на табуретке и вешающий мишуру, и чуть не бахнулся вниз, если бы Чунта не среагировал быстрее всех здесь собравшихся и не словил его буквально за секунду до падения. Кажется, ссора сошла на нет, судя по вмиг вспыхнувшим Ярсовым щекам и ослепительной улыбке камерунского эмпата.       Но наваждение быстро спало, и Ярс выпутался из надежных объятий и бросился ко мне, со всей силы прижав меня в себе, словно бы я была одним из тех призраков, с которыми он постоянно возится, а это было проверкой, не рассеюсь ли я, не исчезну ли. Нет, больше — нет.       — Прости меня, Раф, — зашептал он, хаотично целуя мои холодные еще щеки, заснеженные волосы и красный с морозу нос.       — И ты меня, — заулыбалась я, нащупав его руку и сжав ее, поднесла к своему лицу, целуя тонкие пальцы. — Простите, что ушла, — я посмотрела на замеревшего в стороне Чунту и поманила его к нам, опускаясь на колени. Ярослав тоже сел, складывая мою голову к себе на грудь и судорожно вздыхая. Он же повязан со мной, а я так просто пренебрегла этой связью. Бессердечная маленькая ведьма.       — А вы — меня, — проговорил и Чунта, обнимая нас обоих. — Я обязательно найду решение, чтобы перебраться к вам. Однажды.       Замолчали. Откуда-то с кухни доносилось пение радиоприемника, за окном шумели салюты, а мы сидели на полу и обнимались в преддверии Нового года. Душа, наконец, утихомирилась — это ей и нужно было, чтобы мы рядом были, все втроем. Вот и весь простой секрет.       Дыхание у Ярса теплое, сердце сильное бьется так, что заслушаешься. Руки у Чунты горячие и мягкие, все гладят по плечам, а губы ласковые волосы целуют. Гирлянды сверкают, пахнет мандаринами и выпечкой. Я вернулась домой. Домой…       — Там маменька с папой подарки передали, — тихо сообщила я, пытаясь выбраться из жарких объятий.       — Потом, — буркнул Ярс и обнял сильнее.       — Когда — потом? Через полчаса Новый год, а он — потом, — проворчала я, но вырываться не стала. Только вздохнула и нос сморщила. Чунта, кажется, хихикнул.       — Ладно, Раф права, — неожиданно согласился эмпат, первым вставая с пола. — У нас с тобой дел еще много, Ярс. А ты — неси свои подарки, — объявил и ушлепал на кухню, а я только осознала, что на нем был мой розовый фартук, который мне еще Марыся Павловна подарила в честь первого рабочего дня в ее кафе.       Чунта ушел. Ярс немного посидел на полу и тоже поднялся, протянув мне руку. Мы еще долго будем идти к взаимопониманию, мы будем ссориться и мириться, будем плакать и успокаивать друг друга. Но все и сразу никогда ничего не бывает, так что не было в этом особой беды. Главное, что я это понимала, и проблем с осознанием больше не будет. Этот день дал мне понять, что ведущей в этих неординарных отношениях буду я, и пускать все на самотек — не вариант. Чунта, хоть он и самый взрослый из нас, вечно загружен обязанностями вне нашего дома. Ярс… изранен прошлыми отношениям. Да и можно ли назвать отношениями ворожбу хитрого демона? Абсолютно точно нет. Ярослав долго не мог отойти от темного влияния после долгих четырех лет — оно и неудивительно, что сейчас он иногда срывается. Злиться на это не было особого смысла. И я пообещала самой себе, что злиться больше не буду.       Я принесла в гостиную свою сумку, пока парни шумели на кухне, и достала из нее три упаковки — свою, для Чунты и для Ярса. От меня им тоже подарки есть. Взмахом руки я призвала упакованные коробки из комнаты и отправила их под елку, под которой было еще несколько разноцветных оберток. Но я хотела начать с родительских, отчего-то казалось, что это важно. Впрочем, долго рассуждать на эту тему мне не дали — Чунта позвал, чтобы я помогла отнести последние блюда на стол.       И когда обещанное письмо было отправлено родителям, все тарелки расставлены, а Григорий получил свою порцию праздничного ужина, я вручила Чунте и Ярсу подарки и наказала распаковывать. Маменька всегда мудрила с упаковкой, поэтому прошли долгие минуты, прежде чем из моей коробки показалось разноцветное ухо плюшевого единорога. Ну, с подарком не погадали — я даже улыбнулась, поймав удивленный взгляд Чунты и насмешливый — Ярса. Последний-то был в курсе моей детской любви к плюшевым игрушкам, а вот камерунский шаман со мной недавно — то ли еще предстоит узнать.       — Мама знает, что я еще маленькая, — широко улыбнулась я, довольно уткнувшись носом в мягкую гриву. — Что там у вас?       Чунта, кажется, хотел что-то сказать, но промолчал, и достал из своей коробки бутылку гранатовой медовухи — дедушкин рецепт, а Ярс изъял упаковку золотого экзорцистского мела — довольно полезная штука в его профессии. Ничего необычного, но отчего-то это не давало мне покоя и я еще раз прошарила дно коробки — и, само собой, нашла кое-что еще. Папенька не мог обойтись без чего-нибудь эдакого.       Простой на вид тканевый мешочек содержал в себе медную рамку для колдографий, но и она не утолила моего любопытства. В сопровождении немых вопросов я обследовала и другие упаковки, в них тоже обнаружив такие же мешочки с рамками.       — Колдография-исчезалка, — довольно проговорила я, разложив все три рамки рядом на полу. И только медные края коснулись друг друга, пространство вокруг них вспыхнуло желто-оранжевым светом, а затем появилась колдография.       — Почему исчезалка? — тихо спросил Ярс, глядя мне через плечо на нас троих, счастливых и веселых, заключенных в колдорамку.       — Она настроена на определенные эмоции, — задумчиво проговорила я, проведя по стеклу кончиком пальца. — И исчезнет, как только изображенные на колдографии перестанут испытывать эти эмоции. Она сделана этим летом, когда мы гостили у родителей, и, кажется, были счастливы. Как только кто-то из нас перестанет ощущать счастье — колдография исчезнет.       — Но счастье — не эмоция, — философски заметил Чунта.       — Значит, радость. Мы сейчас счастливые и радостные — поэтому колдография не исчезает.       — Довольно необычный подарок, — сказал Ярослав, неосознанно тюкнувшись носом мне в волосы. Я улыбнулась.       — Это напоминание. Только если мы все будем радостны, колдография будет здесь. Только если мы будем вместе, все будет хорошо.       — Это правда, — согласился Чунта и прикорнул с другого бока, переплетая свою руку с моей.       По радио сообщили, что до Нового года осталось десять минут, а мы все сидели на полу и рассматривали самих себя несколькомесячной давности. Я ощущала тепло с обеих сторон и все думала о том, что вся моя жизнь похожа на колдографию — если кто-то из этих двоих перестанет влиять на мою жизнь, то она просто потеряет смысл, исчезнет, вот и вся штука. И если сама от них отвернусь — их жизнь тоже потеряет свой особый смысл. Не до конца, конечно, ведь есть семья и увлечения, но все же любовь тоже неописуемо важна. И я поняла это прямо сейчас, сидя на полу украшенной гостиной, глядя на сияющую елку и накрытый стол. За несколько минут до Нового года я, наконец, поняла, что ведьма обязана хранить колдовство внутри и вокруг себя, хранить огонь, дарованный ей судьбой.       Дорожить подарком, который получила под Новый год. И я клянусь, что сберегу все то, что обрела сегодня, что поняла и что переосмыслила. Сберегу эту колдографию и сделаю все, чтобы она никогда не исчезла.       Три минуты.       Чунта целует меня в щеку, а за окном взрываются фейерверки.       Две минуты.       Ярс ведет носом по моим волосам, шепча, как сильно нас любит.       Одна минута.       Я улыбаюсь и, взяв их за руки, подношу их ладони к губам и целую. Часы бьют полночь.       — С Новым годом, — шепчу едва слышно, и теплом обдает щеки. Первые секунды мы встречаем рука об руку. И весь последующий год и годы после него пройдем так же — вместе.       И только подумав об этом, я поняла, что все это — правда. И я сдержу неозвученное обещание, ведь отныне сама решаю, что сделаю сегодня.       А сегодня — Новый год.