Трое на метле, не считая говорящего кота

      — Энгель, негодяй, все испортил, — с порога выдал Федор, смотря на то, как я в обнимку сидела на полу с Мурзилкой и ворошила пальцами мягкую гриву. — А ведь был сюрприз!       — Да ладно, Федь, не кипятись, — добродушно отозвался Мирон и развернулся к своему возлюбленному, шутливо пригрозив ему пальцем, на что тот лишь фыркнул. — Главное — ребенок рад. Ты погляди, какая счастливая, — сказал, и, чтоб его слова не были пустым звуком, я широко улыбнулась, смотря на Федора таким довольным взглядом, что ему ничего не осталось, как махнуть на нас всех рукой.       — Ладно, леший с вами. Дар, я там тебе письмом рекомендации отправил. Потом прочитаешь на досуге.       — Спасибо, — в сердцах выдохнула я, чувствуя, как от улыбки затекли мышцы.       — Тока пусть на улице будет животинка твоя. В сарае, я его прибрал, — встрял дед, хмуря рыжие брови. — И за стол все быстро, а то стоите истуканами прямо на пороге.       Хозяин — барин, и после его приказа мы все, как один, ринулись кто куда. Мурзилка тут же отошел под шефство Федора, а я занялась нашими чемоданами, старательно отводя взгляд. Напряжение между мной и Чунтой было таким осязаемым, что можно было дотронуться до вязкой черной субстанции и обжечься холодом. Он все почувствовал и, конечно, узнал в моих мыслях те, что были в прошлый Новый год, когда я сбежала из дома в самую пургу, оставив их с Ярсом наедине с их руганью. Мне было стыдно и одновременно омерзительно от самой себя, ведь я до одури любила их обоих со всеми их недостатками и достоинствами, слабостями, эмоциями и взглядами, такими разными и одинаково необходимыми. Но эти мгновения, когда ведьминский эгоизм берет вверх над искренними чувствами, когда обида за себя превозмогает любовь, они пугали. Я боялась саму себя.       Я поморщилась, сцапав свой чемодан, и, даже не взглянув на застывших рядом парней, бросилась за дедом, который обещался отвести меня в комнату. В гостях я всегда жила в своей детской, а Чунта и Ярс — в одной спальне на двоих, смежной с моей. Старый колдун всегда следовал выработанным за тысячу лет нормам приличия, и мы ему не перечили, ведь по ночам я все равно забиралась в соседнюю комнату через окно. От воспоминаний губы сами собой растянулись в улыбке, и за дедом я уже шла бодрым шагом, едва ли не песню насвистывая.       — Вы посмотрите, довольная какая, — проворчал Григорий, вновь оказавшись у меня на плече. — Неужели дорогие подарки способны растопить твое ледяное сердце?       — Молчал бы, предатель, — прошипела я, памятуя о том, кто именно рассказал о моих переживаниях Энгелю.       — Эй-эй, — возмутился тот. — Не забывай, что я лишь фамильяр. И тебе нужна была помощь, не смей отрицать. Натворила бы дел, глупая.       — Сама бы разобралась! — рыкнула я, и кот опасливо прижал к голове уши.       — С чем бы разобралась? — тут же озадачился дед, остановившись.       — Ни с чем, дедуль, — прерывисто вздохнула я, помотав головой. — Просто… есть некоторые проблемы… дома.       — Они тебя обидели? — колдун нахмурил рыжие брови, сверкнув глазами. — Не видел, чтобы вы разговаривали…       — Никто меня не обижал, — поспешила заверить я, грустно улыбнувшись. Что мама, что дед во всем винят кого угодно, но только не меня. Ведь Дар — добрая девочка, понимающая, ласковая, разве она может плохо подумать о любимых? Разве она может отвернуться от них во имя собственного блага? — Скорее уж я. Знаешь, дедуль, — задумчиво начала я, проследив, как Гриня спрыгнул с моего плеча и подошел к деду, — иногда мне хочется уйти.       — Так уйди, — не моргнув и глазом ответил колдун, подозрительно глядя на кота. — Отдых нужен всем. Поезжай на море с подругами… Твои охламоны поймут.       — Совсем уйти. Как бабка Серафима.       И только сказав это во слух, я ужаснулась. Лицо деда в одно мгновение изменилось до неузнаваемости: темно-карие глаза остекленели, плечи поникли, уголки губ задрожали. В этом доме никто и никогда не смел произносить это имя, ибо это считалось табу. Никто и никогда не нарушал это негласное правило до меня. Но хуже было даже не это, а то, что я так легко призналась в своем потаенном желании — уйти. Я просто хотела сбежать, оставить дом, умчаться на Матильде куда-нибудь далеко-далеко, в самый рассвет, чтобы никогда больше не думать о чужих страхах, не заботиться о чужих чувствах и не успокаивать чужое сердце. Но все это — словно не мои мысли, словно что-то темное пробралось в меня, нашептывая мерзости.       — Прости меня, дед, — потерянно выдохнула я. — Просто в последнее время я все чаще о ней думаю… О бабушке. И о том, что она сделала.       — Не смей, — совсем тихо проговорил дед, подняв на меня внимательный взгляд.       — Что?..       — Не смей себя с ней сравнивать. Ты не такая, Дорофея, не смей считать себя похожей на нее. Не смей даже думать подобно ей. Она поступила как чудовище, оставив семью, и ты только попробуй поступить также. Я никогда тебя не прощу, девочка.       От его слов стало дурно, и я покачнулась, чувствуя, как эмоциональный фон просто сходит с ума. Гриня закатил глаза, глядя на меня, и в одно мгновение оказался возле, приведя в порядок магическую энергию. Такие раскачки перед самым Каравайчиком — плохой знак, как бы Радмила Еремеевна не отстранила меня от обряда, а то чего доброго опять проведу три дня в стане наблюдателей. Такой судьбы я себе точно не хотела, поэтому взяла себя в руки и уставилась на деда, упрямо поджав губы. Хоть его слова и страшны, зато бесконечно справедливы. Жалость к себе, как известно, удел слабаков, поэтому отдавать ей во власть свою счастливую любовь я не собиралась. Да, у нас были трудности и недомолвки, да, Чунта покидал нас на долгие полгода, а то и больше, но ведь его приезды всегда дорогого стоят. Да, Ярс рассеянный и излишне чувствительный, слабый и обидчивый, зато его пылкость, его забота, его трогательная простота зажигали в сердце огни поярче тех, что горят на улицах в праздник Тыквенных Огней. И менять все это на одинокую свободу? Увольте.       Тень оставила меня в покое, уползая в самые дальние закутки моего сознания, а я прикрыла глаза, медленно выдыхая через рот. Бабка Серафима ли это, просто наваждение — но разобраться стоит всенепременно. Но — все же чуть попозже.       — Прости, дедуль, — вновь заговорила я, тихонько улыбнувшись. — Столько всего навалилось, я не думала, что говорю. Какая же я глупая.       — Вечно у тебя язык впереди ума бежит, — проворчал дед, сделав ко мне шаг, а потом взял мое лицо в обе ладони и внимательно посмотрел в глаза. — Такие мысли бывают у всех — от усталости и обиды. Но тебе жить еще тысячу лет в этом мире, и прожить их одной — не дело. Люби, Дорофея, люби так, как и за всю жизнь иные не полюбят. У тебя огромное сердце, и любовь ваша — прекрасна. А коли они в чем повинны — учи своих охламонов пониманию и честности, это ведь не одиночный труд, а общий. Помни, девочка.       — Снова ты прав, — тяжко вздохнула я, усмехнувшись. — Спасибо.       — Не благодари, чего уж тут, — помотал головой дед, и его рыжие кудри забавно вздрогнули. — Пойдем, вещи оставишь и — обедать.

***

      За столом сидели тихо. То ли августовская жара всех разморила, то ли встреча была чересчур эмоциональной, но разговоров никто не заводил. Я умостилась между братьями, во главе — дед, а на противоположном от него дубовом стуле никого не было. На лавке прямо передо мной сидели Чунта и Ярс, мрачно пялящиеся в свои тарелки. Напряжение между нами росло с каждой секундой, а тяму поговорить ни у кого не хватало. Рядом с эмпатом сидела Аглая, невозмутимая как и всегда. Правда, как только поймала мой очередной тяжелый взгляд, исподлобья брошенный на шамана, ведьма тут же красноречиво подняла бровь, мигом разгадав причину моего настроения. Пристыженная, я опустила взгляд на тарелку с наваристым супом.       — Дед, мясо сегодня жарим? — вдруг подал голос Мирон.       — А то как же! — весело отозвался хозяин, словно только и ждал этого вопроса. — Я его уже замариновал, все готовое. Ты, Мирон, как доешь, бери брата — и огонь разжигать. Зятья вам помогут, а девчушки пусть беседку прибирают — совсем пыльная с весны.       — Как скажешь, дедуль, — тут же отозвалась я, необычайно воодушевленная шансом занять себя делом.       — Харитон Малофеевич, вы только тряпки нам определите, — попросила Аглая, сосредоточенно нахмурив брови.       — Конечно-конечно, голубушка. Так, с трапезой пора бы закончить, — объявил дед, первым поднявшись. — Засиделись.       Перечить ему никто не вздумал — да и доели уже почти все. Я быстро дохлебала последние две ложки и выскочила первой, торопливо собирая посуду. Вечера в беседке я любила так же сильно, как смотреть на звезды тихими ночами, так же трепетно, как сокровенные беседы на маминой кухне. А еще сегодня я хотела принести свои самые искренние извинения тем, кого любила всем сердцем. И рассказать о том, что не переставая гложет душу.       В приливе нежности я потрепала Ярса за подбородок, тепло улыбнувшись, а Чунте послала весь тот ворох смешанных чувств, как букет из стыда, мольбы о прощении, ласки и любви. В силу мудрости я не могла позволить, чтобы это напряжение между нами раздулось до никому не нужной ссоры. Но в силу юности не могла пресечь все на корню. Мне нужна была помощь. И, словно услышав мой отчаянный зов, эмпат поймал меня за руку.       — Все будет хорошо, Раф, — шепнул, глядя в самые глаза, и в круговерти всеобщей суматохи никто не услышал эти сокровенные слова, предназначенные мне одной. Даже Ярс, который подорвался помогать. Я на мгновение опешила, потом улыбнулась, мягко отнимая руку, и поспешила унести грязную посуду на кухню. Конечно, хорошо. Пока мы вместе, все у нас будет в порядке. Как бессовестно было с моей стороны забыть, что я никогда не была и не буду одна.       На кухне меня встретила Аглая. Наказала оставить посуду Федору, всучила мне ведро с тряпками, и мы поспешили в беседку, чтобы отмыть ее к сегодняшнему семейному вечеру. Быстро мы точно не отделаемся, потому как сюда, видно, не заходили с мая, когда мы собирались вместе с родителями. На полу несколько слоев пыли, жухлые листья, паутина и множество мелких жучков. Дед чистоплотностью в этом плане не отличался. Магия приборку не приветствовала, поэтому придется все вычищать самостоятельно, пока мужская половина занималась розжигом огня и готовкой мяса. Я глубоко вздохнула, поставив ведро с водой на пол, и в воздух тут же взметнулся столп пыли, вызвав у меня громкий чих. Ну, отвлечься от мира сущего мне точно не помешает, поэтому тряпку в зубы и за работу.       Я оглянулась на Аглаю, которая придирчиво оценивала объем работы, и взяла из ее рук веник, принимаясь выметать старые листья и занесенные ветром кусочки бумаги — наверное, прилетели из дедушкиного сарая. Мысли мои потихоньку улеглись на дно сознания, оставляя лишь пыльный воздух, ошметки старой нежилой паутины и развеселые голоса, слышимые со стороны мангала.       — Как учеба, Дар? Как дома? А то нам и поговорить-то не дали, — вдруг спросила Аглая, заставив меня вздрогнуть.       — Все по-старому, — заверила я, нервно усмехнувшись. Нравоучительных бесед мне хватит со стороны Энгеля и деда — получила уже свое. — В этом году впервые буду участвовать в обряде Каравайчика…       — Знаю. Постоянно забываю, что ты стала совсем взрослой. Радмила Еремеевна много говорит о твоих успехах.       — И неудачах? — усмехнувшись, поинтересовалась я, оглянувшись на невестку. Но вот ответной улыбки в ее глазах я не увидела.       — И неудачах тоже. Она заметила, что в последнее время ты неспокойна.       — Это мое дело, — отрезала я, надувшись. Старшая ведьма имеет право следить за энергетическим состоянием своих учениц, но это уже слишком. — У меня все под контролем.       — Глава ковена должна контролировать подобные вещи, — спокойно отозвалась Аглая, словно и не заметила моего выпада. — Она, да и я тоже, прекрасно понимаем, в чем дело. Им не понять, — абстрактно заявила ведьма, непонятно кого имея в виду. — Ни шаман, ни экзорцист, ни стихийник не зависят от энергетического пласта так сильно, как ведьма.       — Она послала тебя за этим? — недоверчиво протянула я, оставив веник в стороне, и взглянула на нее исподлобья. — Чтобы ты поучала меня?       — Чтобы предупредила. Ты участвуешь в Каравайчике, и нельзя допустить, чтобы твоя магия перелилась через край за счет мирских переживаний. Ведьма выше этого.       — Как забавно, ведь дед буквально полчаса назад говорил о том, что мирские переживания — как раз таки самое важное в жизни, — нервно усмехнулась я, тут же нахмурившись.       — Харитон Малофеевич не член Ковена, не ведьма и даже не эмпат, — возразила Аглая, не теряя самообладания. Как обидно, ведь я сама уже была на взводе. — Послушай меня, Дар. Твоя нынешняя ситуация — необычна…       — О какой такой ситуации ты говоришь? — взвилась я, не удержавшись. — О нас? О нас троих? Так говори прямо!       — Хорошо, — легко согласилась ведьма, сделав ко мне шаг. — Я говорю именно об этом. О вас троих. О том, что это непривычно, неординарно, странно и сложно. И все это сказывается на тебе. Вся ревность, все недопонимания и недомолвки. Никто этого не видит, кроме меня, тебя и твоего фамильяра. И замалчивая свои переживания, ты делаешь только хуже. Пойми, даже эмпату не под силу познать весь тот эмоциональный спектр, который испытывает простая ведьма. Никто тебя не поймет, пока ты сама не расскажешь.       — Я понимаю, — вздохнула я, успокаиваясь. — Но это не так просто, как ты думаешь. Просто… из нас троих, я не самая сложная, — грустная полуулыбка мелькнула и тут же исчезла. — Я должна разобраться сначала в нем. В Ярсе. Ты меня понимаешь?       — Тогда тебя отстранят от Каравайчика, — нахмурилась Аглая. — Радмила Еремеевна думает об этом.       — Из-за обыкновенных чувственных вспышек? — опешила я, обиженно поджав губы.       — Да. Знаешь, почему Серафима Серебрянская ушла из Ковена? После сильной ссоры с твоим дедом, Дар, ее магическая сила пошатнулась, и ее выгнали. Тебе такого не рассказывали, но в кругу старших ведьм эту историю хорошо знают. Именно любовь стала той причиной, по которой Серафиму Серебрянскую лишили права участвовать в Каравайчике. А ведь это — сокровенная мечта каждой ведьмы, ее смысл жить. Готова ли ты этим жертвовать, Дар? Жертвовать ради чего? Ради любви?       — А ты сама? — едва разлепив губы, спросила я. — Ты любишь моего брата?       — Он не доставляет мне проблем, — безжалостно сообщила она, но на ее лице не дрогнула ни одна мышца. — Ты знаешь, Дорофея, что это того не стоит. Ведьма — жена лишь наполовину, невеста на треть и возлюбленная на четверть. Ты не должна быть тем, кем тебе диктуют быть. Любовь прекрасна, мне ли не знать, и судьбинные амулеты никогда не ошибаются. Но для этого вас и трое, чтобы ты могла доверить заботу о Ярославе своему эмпату. Все так просто, а ты не понимаешь, — впервые за наш разговор Аглая улыбнулась так, как улыбаются старшие сестры, поучая младших. — Ты не должна их оставлять, никто этого тебе не велит, просто перестань считать себя героиней.       Слова ее жахнули по мне, как горячий молот по наковальне, и я даже дернулась в сторону. Как же она несправедлива ко мне! Мне в пору бы обидеться, но здравый смысл этого сделать не давал, ведь прекрасно понимал, что ведьма как никогда была. Я, правда, считала себя героиней, на которой держится сама суть этих отношений. Я считала себя жертвой, ведь Ярс требовал слишком много моего внимания, а Чунты никогда нет рядом с нами тогда, когда это необходимо. Мне до непростительного удовольствия нравилось так думать и упиваться жалостью к себе. И почему-то только после слов Аглаи я осознала свою ошибку в полной своей мере. Я не жертва и уж точно не героиня. Я такая же как Ярс или Чунта, ни больше, ни меньше. И строить из себя непонятно кого я не должна, я лишь обязана без лишних мыслей отдавать себя этой любви, отдавать себя этому миру и отдавать себя себе самой. Вот и вся соль.       — Я готова тебя выслушать и помочь, Дар, — продолжила Аглая, сделав еще один шаг навстречу. — Это непросто, но и ты еще слишком молода, чтобы терять надежду все наладить. Я вижу твою любовь, но ведь не на ней одной свет стоит. Никогда не забывай и про себя.       — Звучит эгоистично, — заметила я.       — По-ведьмински, — поправила колдунья, усмехнувшись. — И в этом нет ничего зазорного. Ты же сама понимаешь. Люби, Дар. Люби так сильно, как никто не полюбит, но помни о своей сущности и о своих мечтах.       — Ты права, — задумчиво согласилась я, краем глаза заметив, как Григорий и Малахия с интересом за нами наблюдали, сидя на дубовых перилах.       — Я рада, что ты согласна. А сейчас, у меня припрятана пара бутылочек клубничного пива, — заговорщицки прошептала Аглая, взяв меня за руки. — Закончим с этим, — кивок в сторону кавардака, — и выпьем, пока мужчины возятся.       Клубничное пиво я любила. Но все же слова ведьмы не давали мне покоя, словно бы я неправильно их поняла. Или она неправильно их сказала.