Глава 11, в которой мы вынуждены проститься
4 марта 2023 г., 18:15
В моей детской комнате ничего не изменилось так, словно я вот только что приехала к дедуле на дачу в летние каникулы и получила в подарок красивую куклу и мешок конфет в придачу. Та же кровать с пологом, ворсистый ковер, светло-зеленые шторы, полки, уставленные красочными книгами и мягкими игрушками, окно в пол стены, из которого открывался вид на заднюю часть сада и мои любимые качели. Впрочем, уже темнело, и все, что можно было увидеть — это первые звезды и бескрайнее чистое небо. Сегодняшняя ночь обещается быть хорошей.
Я улыбнулась краешком губ, раскладывая на кровати привезенные вещи. Теплую одежду мы взяли зря, даже под вечер в дедушкином доме тепла хоть отбавляй, поэтому кофты и длинные штаны я сунула обратно в сумку и закинула в самый угол комнаты, под внимательный взгляд Григория. Фамильяр мой выражал нетерпеливое желание поговорить о том о сем, поэтому и дальше игнорировать его потуги я была не в силах — вздохнула глубоко, села на ворсистый ковер и похлопала ладонью рядом с собой, приглашая сесть.
— Я со всем разобралась, — поделилась я, сцепив руки в замок и уставившись в пол. — Я дала слабину, позволив этим мыслям завладеть собой. Но я со всем разобралась. Правда, Гринь.
— Ты это не мне должна говорить, — помотал головой кот. — Саму себя ты давно поняла и простила. А значит — и я тебя. Но мне не дает покоя то, что это были не твои мысли, Дорофея.
— Чего это не мои? — нахмурилась я, искоса взглянув на Григория.
— А ты поди разберись, — огрызнулся фамильяр, дернув хвостом. — Может, кто проклял тебя, а ты не заметила. Не надо было тебе пионовый венец дома оставлять — Аграфен Ветродуй как чувствовал, что тебя что-то подстерегает.
— Думаешь, дядька что-то знает? — уточнила я, судорожно перебирая в голове все варианты развития событий.
— Может, и знает, а может — нет.
Проклятия в нашем мире — не такое уж частое явление, ибо за этим тщательно следит не только Государственный Ковен, но и Международная Организация по защите Магии и Колдовства. Такое карается изгнанием, а то и — поглощением. Радмила Еремеевна таким лично занимается, поэтому сразу же бы сообщила, если бы одной из ее учениц грозило проклятие. Какие-то нереальные у Григория теории. Но с другой стороны я и сама чувствую неладное, ведь такого никогда не было, этих мыслей и желания предать. Это слишком страшно, чтобы быть простой усталостью. На мгновение во мне поселился кто-то еще, пугающий, бесчувственный и холодный. Кто-то, кто не отличается бесконечно нежной любовью к Ярсу, кто не нуждается в Чунтином тепле.
Это — не я.
— Что же делать, Гриня? — прошептала я, взглянув на фамильяра дикими глазами. Мне вдруг стало невыносимо страшно от того, что в какой-то момент я позволю этому кому-то нанести любимым вред, причинить боль.
— Бороться, — отозвался фамильяр, запрыгнув ко мне на колени и потянувшись лапами к лицу. — Пока ты не поймешь, что это такое, ты должна бороться, вот и все. И ты должна все рассказать. Может, не братьям и не деду, но Чунте и Ярсу — они обязаны знать правду. Так будет справедливо.
— Хорошо, Гринь, — согласилась я, медленно выдохнув. — Сейчас все расскажу.
Дед не знал нашей маленькой тайны. Ночью, когда все ложились спать, я брала свой плед, пестрые подушки, бутылку пряного сладкого отвара и через окно перелезала в соседнюю комнату, чтобы устроить маленькие уютные посиделки. И сегодня я намеревалась поступить так же, ведь меня уже давно ждут. Я улыбнулась, складывая все вышеперечисленное в пространственный тайник, и на мгновение поверила в то, что мне удалось вернуть прошлое лето, когда все было легко и понятно, радостно и светло, ведь тогда мне казалось, что самая большая наша победа — это возвращение Чунты. А сейчас все стало несколько иначе.
Ночь пахла минувшей жарой, близким озером и скошенной травой. Эти запахи мешались в голове, смывая все тревоги и непризнанные страхи, словно ветер смахивал с крыши пожухлые листья. Я по пояс высунулась из окна и глубоко вздохнула, прикрыв глаза. Я же ведьма, никакое проклятие мне не страшно — что может пойти не так? Я защищу себя и тех, кто мне дорог, любой ценой, так что негоже позволять тревогам снедать себя уже сейчас. Я ведь не одинока, в самом-то деле! У меня есть Чунта и Ярс, каменные человечки, Гриня, мамина метла и целый мир в придачу. У меня есть что защищать и ради чего жить, а пытаться отнять у ведьмы дорогое ее сердцу — себя не беречь.
Бесшумно я перелезла через оконную раму и уцепилась руками за виноградные лозы, что обвивали дедушкин дом вдоль и поперек. Тут же услыхала недовольный шелест и заулыбалась — мы с этим виноградником вместе выросли, поэтому он меня никогда не сдавал, а беспокойный шепот — только формальность. Тут же я почувствовала, как меня подхватили широкие твердые листья и бережно перенесли на козырек соседнего окна. Одними губами вымолвив «спасибо», я широко улыбнулась, уцепившись за не закрытые еще ставни, и три раза постучала по стеклу, наблюдая за тем, как Григорий изящно приземлился у меня на плече.
— Раф, — Чунта хмыкнул, открыв окно, и, недолго думая, подхватил меня подмышки и затащил в комнату, опустив на пол. — Все хорошо? — эмпат обеспокоенно склонил голову, заглядывая в самые глаза. Я кивнула, тронув его за щеку.
— Все в порядке.
— Раф, ты? — подал голос Ярс, оставляя в покое свои разложенные на кровати вещи. Выглядел он так, словно мы не виделись по меньшей мере целую неделю — глаза так и полыхали радостным огнем. Но, кажется, отношения с Чунтой пришли в норму — вон какие взгляды на него бросал, нежно-мягкие, а не осторожные, как еще утром. Да и обида, похоже, сошла на нет.
— Я, — кивнула и подалась к нему навстречу, ответно обнимая. — Чем занимаетесь? — без особой охоты услышать ответ поинтересовалась я.
— Да так, — Ярс неопределенно пожал плечами. — Раскладываемся.
— Тяжелый день, верно? — с улыбкой спросила я, протянув руку Чунте. Он моментально за нее схватился. — Нужно поговорить, но сначала, — я с загадочным видом вздернула вверх указательный палец и выползла из объятий, — нам нужно сбагрить каменных оболтусов на плечи Грине… да, Гринь?
— Я тебе это еще припомню, — угрожающе прошипел фамильяр, дернув хвостом.
— Да ладно тебе, — хмыкнула я. — Сам же сказал — нужно все решить. Эй, Тук, Дик, Кок! Идите сюда, крохотульки.
Только я назвала имена, тут же раздался топот каменных ног, и из-за дедушкиного сундука показались три каменных головы, с любопытством сверкая глазами-бусинками. Я улыбнулась, многозначительно посмотрела на Григория, и фамильяр тяжело вздохнул и прижался к земле, словно приглашал сесть на себя верхом. Каменные карлики тут же наперегонки бросились к нему, радостно свистя, а Гриня поморщил черный нос и мотнул головой, открывая пространственный тайник.
— Доставай свои подушки, — буркнул, а потом обратился к нашим оболтусам: — Держитесь крепче, малышня, — предупредил кот и с пассажирами на спине сиганул в окно, на последок взглянув на меня желто-зелеными глазами, будто говорил, что все будет в порядке. Хотела бы я в это верить.
Я достала припасенную бутылку сладкого настоя из черемухи и вязаный плед, а потом обернулась к Чунте и Ярсу, видя в их глазах отражение моих же вопросов, которые никто из нас так и не осмеливался озвучить. Что ж, эта ночь будет долгой, но мы должны будем решить все наши проблемы, которые успели накопиться за последние нескольких месяцев. Я чувствовала, что если я расскажу о собственной тревоге, всем станет намного легче, и все у нас будет хорошо. Не до конца, конечно, ведь на пути к счастью одна трудность — это слишком мало, но все-таки на шаг ближе мы станем так или иначе. Все вместе.
Осторожно, будто крадучись, я подошла к ним, робко улыбнувшись, и лучи закатного солнца отразились в глазах напротив, таких различных, но по-своему прекрасных. Я видела красоту Магического Камеруна во взгляде цвета кофейных зерен и наблюдала за танцем волн в глазах, в которых был целый океан. И больше не было ощущения неправильности и обиды, больше не было жалости к самой себе, только — любовь, необъятная и самая настоящая.
— Самое время все выяснить, верно? — спросила я, грустно усмехнувшись, и протянула руки к их лицам, ласково поглаживая щеки. — А то и так слишком с этим затянули.
— Ты первая, Раф, — почему-то шепотом сказал эмпат, закрыв глаза от удовольствия моих прикосновений. Я согласно кивнула и ухнулась на пол, скрестив ноги. Чунта с Ярсом последовали моему примеру, ожидающе уставившись на меня. Я вздохнула.
— Я настояла на полете сюда в попытках сбежать, — выпалила я, низко наклонив голову. Вся смелость вдруг будто испарилась. — Я думала, что здесь я стану чуть свободнее. И меня напугали эти мысли. О тебе, Ярс. Что я больше не хочу все время быть с тобой рядом и жертвовать своим временем. Но ведь это не жертва! И я понимаю… и мне страшно было очень. Прости меня Ярс, — в сердцах крикнула я, наконец, подняв взгляд. Но в глазах напротив я не увидела ни обиды, ни горечи, лишь бесконечное понимание и еще немного неподдельного страха, какой клубился и на дне моего сердца. — Это все не так. Я люблю тебя больше всего на свете. Но эти помыслы словно чужие… Омерзительные и темные… Мне так жаль, Ярс, — я схватила его за руку, почувствовав, как задрожали губы в преддверии рыданий.
— Раф, — Чунта сразу же уловил мои рваные импульсы и обнял меня со спины, расцеловывая затылок.
— Я будто бабкой Серафимой вдруг стала-а-а, — слез я уже не сдерживала и последнее слово провыла на одной грустной ноте.
— Я тоже люблю тебя, — прошептал Ярослав, ответно сжав мою ладонь и придвинувшись ближе. — И со мной непросто, я и сам понимаю. Я, бываю, давлю на тебя, ограничиваю, я все это знаю. И я пытаюсь меняться. Для вас обоих пытаюсь. Просто пока не выходит, — он чуть отвернулся, нахмурив светлые брови, а меня словно изнутри чем-то кольнуло. — И если, Раф, ты чувствуешь, что я перегибаю палку, говори об этом. Всегда говори, — добавил и прижался губами к моим пальцам, пока я судорожно пыталась стереть слезы со своих щек.
…Посему юная ведьма уж точно не могла заметить, как зажглось в глазах экзорциста синее пламя и тут же погасло, предвещая скорую охоту.
— Здесь нет ничьей вины, — вдруг подал голос Чунта, потянувшись к Ярсовому плечу и слегка его сжав. — Всем нужно время. Важно лишь помнить, что в одиночку действовать нельзя. Никак нельзя. Мы все преодолеем вместе.
— Да. Вместе, — эхом повторила я и тут потянулась пальцами к его щеке, повернувшись к нему лицом. Чунта широко улыбнулся, подавшись ко мне, и я ощутила, как губами к моей шее прижался Ярс, ласково поглаживая ладонями мои колени.
Пространство искрилось слепящими вспышками, и не хуже любого эмпата я чувствовала пламень, разгорающийся на дне наших сердец с невиданной скоростью. Похоже, разговор о Чунтином отъезде на Каравайчик придется отложить. Я жарко выдохнула, прикрыв глаза от удовольствия того, как Ярс расцеловывал мою шею самозабвенно и трепетно. В свою очередь я покусывала смуглую кожу плеч, от которой веяло теплом африканского солнца, а сам Чунта торопливо расстегивал рубаху на груди Ярослава. Этот танец танцуют втроем, и был он самым гармоничным из тех, которые мне приходилось видеть.
Ночь пылала.
***
Черемуховая настойка ушла на ура. Она одновременно и отрезвляла, и дурманила, и думать в сущности своей ни о чем не хотелось. Мы лежали прямо на полу в ворохе подушек, молча улыбаясь в потолок, а я наперед знала, что теперь нас ждал только рассвет и поход к озеру и еще пара счастливых дней на дедушкиной даче. Казалось, мы со всем справились, это чувство эйфории было таким сильным, что ничего, помимо нее, я и не чувствовала, опьяненная недавними пылкими касаниям и обжигающей сладостью напитка. И не было больше ни бабки Серафимы, ни тьмы чужих мыслей. Я сумела ухватить счастье за хвост. Чунта жался ко мне сбоку, иногда вздыхая, и параллельно касался лежащего по другую сторону от меня Ярослава, хаотично гладя его руки и нагую грудь. Миг тишины был прекрасен, и я уже абсолютно не знала, что может его разбить. — Ярс, — эмпат вдруг приподнялся на локте и взглянул почему-то на меня. — М? — Я не сказал утром. Дом Тамру выбрали хранителями на этот год. И вновь стало тихо, будто никто ничего не говорил, вот только сердце мое так сильно ударилось о грудную клетку, что я вздрогнула, отмерев, и посмотрела в синие глаза, увидев в них непонимание. А потом оно резко сменилось на горечь, она же полыхнула яростью, и повторился сей цикл несколько раз. Я болезненно скривила губы, чуть отодвинувшись от эмпата, и обняла Ярса так крепко, как только могла. Он молчал, а я нежно касалась ладонями шеи и волос, целуя все еще горячие щеки и уголки дрожащих губ. За секунду до шторма я пыталась утихомирить опечаленное сердце. — Ну что ж, — прошептала я, опаляя теплым дыханием его ухо. — Поможешь мне подготовиться к Каравайчику, а он всего лишь на три дня. И Новый год вместе, вдвоем встретим. Все хорошо у нас будет, Ярс. Слышишь меня? — но он, кажется, не слышал. Вдруг подорвался будто ошалелый, а я едва расцепила руки, чтобы он не встал вместе со мной. Загородила Чунту спиной, заранее зная, что сейчас он получит импульс небывалой мощи, полный разочарования и обиды. Так всегда бывало. — И зачем ты тогда приехал? — выдал Ярс злобным шипением, отступив на пару шагов назад. Чунта позади меня вздрогнул, и я нашарила его ладонь, крепко сжимая. — Остался бы там… навсегда. И всем было бы лучше. — Кому — всем? — осторожно спросила я, поймав его взбешенный взгляд. При виде меня голубые глаза немного прояснились. — Нам, Раф, — прошептал он, упав передо мной на колени. — Снова было бы как раньше, тогда! Когда мы были вдвоем. — У нас не получится вдвоем, Ярис, — покачала головой я, судорожно сглотнув. — Так уж вышло. Видишь? — я коснулась его судьбинного амулета, — три искры. — А ощущается как две, — процедил экзорцист. — Каждый год одно и то же. — Ты несправедлив, — я быстро замотала головой, чувствуя, как шумит эмоциональный фон. Радмила Еремеевна устроит грандиозную взбучку по этому поводу, когда я ее увижу. — И не все крутится вокруг тебя или меня. — И пусть не крутится, — проговорил Ярс, и взгляд его вновь посуровел. На мгновение я заметила на дне его глаз пламя синего огня, но не могла вспомнить, что оно означало — была занята немного другим. — Остаешься, Раф? — Что? — я даже вздрогнула, приоткрыв рот. — Остаешься с ним? — терпеливо повторил экзорцист, сразу как-то подобравшись; словно чужой человек стоял передо мной сейчас. — В каком смысле? А ты? — Я уйду. Завтра. Просто, чтоб знала. Напишу, как доберусь до дома. — Как? — опешила я, подскочив на ноги. — Почему? Я не понимаю! Мы же так много раз через это проходили! Почему сейчас? — я жалко всхлипнула, не в силах больше сдерживать слезы. Второй раз за день — какой позор для ведьмы. — Не плачь, Раф. Мне нужно решить кое-какие дела, — Ярс коснулся своим лбом моего и тяжело вздохнул. — Нет. Нет-нет-нет, — быстро заговорила я, схватившись за его плечи. — Мы вместе. Вместе все решим, слышишь? Только не уходи… не уходи! — Оставь его, — вдруг мрачно бросил Чунта, встав позади меня, а потом и вовсе вышел вперед, словно решил оградить меня от вдруг до неузнаваемости изменившегося Ярса. — Ты была справедлива в своих мыслях, Раф. Теперь все ясно. — О, тебе-то всегда и все ясно, верно? — ядовито прошипел Ярослав, сузив ледяные глаза до размера ледяных щелей. — Появляешься из ниоткуда на пару месяцев и исчезаешь на полгода. Ты-то все о нас знаешь, Чунта Тамру, конечно. — Ой, заткнись и проваливай. Катись отсюда, куда хочешь! Знаешь, в чем штука? Я ценю то, что имею, а ты с легкостью все бросишь. Эгоистичная скотина. И Раф ты не достоин! Чтоб она нянькалась с тобой. Ведешь себя, как ребенок. Вот это я знаю наверняка. — Вот и прекрасно, — на удивление легко произнес Ярс, взмахом руки собрал все свои пожитки в сумку и направился к выходу, но на полпути обернулся, слабо мне улыбнувшись. — Я напишу, Раф. Как только сяду на последний ночной рейс. И как доберусь — тоже. — Ярис, — всхлипнула я, но дверь уже со скрипом затворилась, а вместе с Ярославом за ней исчезла какая-то важная часть меня. Важная и невосполнимая. — О, Чунь. Что же мы наделали? Ответом мне была звенящая тишина и крепкие объятия, в которых хотелось спрятаться ото всех мирских печалей. А ведь еще утром мы обнимались на кухне и верили, что все у нас будет хорошо. Все разбилось в одно мгновение, так больно и несправедливо. Я зажмурилась, уткнувшись лицом в теплое плечо и затихла, слушая далекий шепот звезд. Они твердили, что это еще не конец, вот только я устала им верить. Тяжело бороться, когда в сердце зияет пустота. Я отчаялась. Сломалась. Наверное, пора сдаться… — Не смей, — вдруг прошептал Чунта, чуть отстранившись, и посмотрел мне прямо в глаза. — Мы все осилим, все переживем, слышишь меня, Раф? Не смей опускать руки. — Не могу, — я помотала головой, громко всхлипнув. — Может, мы ошиблись, Чунь?.. — Очнись! — повелел эмпат, встряхнув меня за плечи. — Очнись и перестань думать о ерунде. Я помогу тебе. Пока здесь, я помогу, и мы вместе найдем решение. — Ты тоже наговорил гадостей, — вспомнила я и поджала губы. — Знаю. Просто так было нужно. Ты все поймешь. — Вот бы и ты тоже понял. Понял, как ему тяжело… Чунта не ответил. В окно заглядывали звезды, и последний ночной колдобус отошел от станции и направился в сторону Уралграда. Там, прижавшись к окну, сидел мой Ярс и тоже, наверное, жалел. А может тоже считал, что поступил правильно. Одна я сегодня ошиблась, дала слабину. И, не выдержав собственных мыслей, я снова расплакалась, но на сей раз тихо, почти беззвучно. Вместе с горячими слезами по моим щекам скатывалась последняя надежда все исправить. Но Чунта сказал, что мы со всем справимся, и самым краем своей души я в это верила. Вместе. Мы все преодолеем вместе.
