Трое на метле, не считая говорящего кота

      Чунта всегда был сдержанным и серьезным, мягким в минуты нежности и строгим, когда в этом была острая необходимость. Он был старшим, и это хорошо чувствовалось — ни единого лишнего слова, ни одного расторопного жеста, словно вся его жизнь была продумана до мелочей. Я видела в нем несокрушимую опору, но тот вечер заставил в этом усомниться. Уже месяц почти прошел с той сцены, где они с Ярсом устроили полное едких слов представление, а я до сих пор прокручивала в голове ее подробности, пытаясь понять, что же я сделала не так. Что могла бы сделать, чтобы все предотвратить.       Писем от Ярослава не было уже добрую неделю — прежде прилетали скупые строчки о том, что у него все в порядке. Той ночью он вернулся в свой дом на окраине Уралграда, оставшийся от родителей, и просил не навещать его. Меня это волновало, вводило в полнейшее замешательство и взращивало непосильную тоску. Я трещала по швам, ведь словно на своих руках ощущала весь тот груз, что остался после ухода Ярса. Груз и пустоту одновременно.       Все эти дни мы с Чунтой так и жили у деда на даче. Братья уехали через три дня после Ярослава и, к своей чести, никто не задавал вопросов, лишь Энгель на прощание обнимал на пару секунд дольше, чем обычно. Он знал мои чувства лучше кого-либо, с этим не поспоришь. Дед тоже молчал, глядел грустно из-под рыжих бровей и тяжело вздыхал. Он помнит тот день, когда ушла Серафима, а я ошиблась с собственными опасениями — не я повторила ее судьбу, а Ярс. Мой ненаглядный, ласковый Ярс, который переменился за долю секунды, словно уронил чашу и расплескал всю нашу любовь, взлелеянную годами, всю, без остатка.       Я тяжело вздохнула, уткнувшись лицом в согнутые колени, и гамак подо мной настороженно покачнулся. Конец августа баловал нас теплыми солнечными днями, хотя впору бы пролиться дождям, а в моей душе бесформенными грудами лежали туманы. Ведьме непристало так пренебрежительно относиться к состоянию своего эмоционального фона, но здесь даже Григорий не решался меня поучать, будто утратил всякую надежду вернуть и себя, и меня в прежнюю колею. До Каравайчика осталось чуть больше двух месяцев, а у меня в голове только сцены давнишней ночи, словно она случилась только вчера. Я осталась там, в дне, когда разорвалась на несколько частей и утратила одну из них в мраке, и никак не могла всплыть. Глупая слабая ведьма, ведь говорила Аглая следить за собою, а я опять пренебрегла ее советами и теперь сидела тут, в пестром гамаке, и изредка шмыгала носом.       — Раф, — тихий голос Чунты заставил меня лениво поднять голову с колен и бросить на него затуманенный взгляд. — Я сделал лимонад и бутерброды. Поешь?       — Не буду, — прохрипела я, снова бессильно уронив голову. Отношения с ним тоже катились по наклонной, а мне не хотелось абсолютно ничего с этим делать.       — Ты не ела с утра, — даже не видя его лица, я знала, что Чунта нахмурился. — Не надо так себя мучить. Харитон Малофеевич тоже волнуется. Не меня, его пожалей. Раф! — он тряхнул меня за плечо, и я поморщилась, взглянув на него недовольно и устало.       — Чего ты пристал ко мне? — огрызнулась я. — Сказала же — не хочу, — я равнодушно скользнула взглядом по подносу в его руках и уставилась на сарай позади Чунты, вновь утратив всякий интерес к происходящему.       — Раф…       Эмпат поставил принесенную еду прямо на траву, а сам уселся спиной к гамаку так, что его макушка была мне едва-едва видна. И тут меня пронзило чувство стыда, и я закусила губу, глядя на чуть отросшие черные волосы, вьющиеся крохотными кудряшками. Уж кто-кто, а Чунта был повинен в моем состоянии меньше всего, и я это прекрасно понимала, хоть и ограждала себя высокой стеной обиды, тревоги и растерянности. Внутри меня властвовали туманы и пустота. Я потянулась пальцами к кудрявой макушке, ласково огладив от затылка до висков, и на сердце сразу стало легче. Коснулась губами и уткнулась носом, жадно вдыхая родной запах, словно вдруг нашла в нем свое собственное упокоение. Было стыдно и плохо, но одновременно до одури хорошо чувствовать Чунту совсем рядом и знать, что он никуда не денется, не уйдет.       — Так и не писал? — тихо спросил эмпат, угадав суть моих невеселых мыслей.       — Нет, — я покачала головой, обтершись носом о щекочущие кудри. — Последнее было совсем коротким, Чунь. Я так волнуюсь…       — Все будет хорошо, Раф, — заверил меня колдун, глянув на меня через плечо. Золотыми искрами в его глазах полыхало отражение моих же тревог. — Перед возвращением в Камерун, я загляну к нему и помирюсь. Обещаю.       — Когда уедешь? — спросила я, изучающе бегая по его лицу взглядом, словно уже сейчас хотела запомнить каждую черточку до мелочей.       — На второй неделе сентября, — печально отозвался он, прикрыв глаза. — Но, если получится, приеду к тебе после Каравайчика.       — Так скоро… — протянула я, сама не зная, к какой части его фразы относилось мое замечание.       Больно полоснуло по сердцу это одинокое «к тебе», не «к вам», как обычно, а именно так. Я поджала губы, невольно подумав о том, что придется жить одной после того, как Чунта уедет, если Ярс не вздумает вернуться. Но, может, хоть в университете будем видеться? Он же не собирается бросать преподавание, верно… Мысль показалась излишне трагичной, и я помотала головой, убеждая саму себя в том, что Ярс, конечно, уже вернется к тому времени, ведь Чунта обещал помириться. Все станет, как прежде, и не придется объяснять Радмиле Еремеевне причину расшатанной ведьминской силы.       Эмпат, кажется, догадался о моих попытках утешить саму себя, и перехватил мою ладонь, целуя холодные, несмотря на жаркий полдень, пальцы. Этот холод был не наружным, он клокотал где-то внутри, морозя кости, и ни спастись, ни согреться было нельзя.       — Так уже было, Раф, помнишь? — осторожно произнес Чунта, прижавшись своим лбом к моему. — И мы со всем справились. Ты уходила. И я уходил, не желая мириться с судьбой. Здесь все так просто, что даже смешно.       — Ярс никогда не уходил, — мрачно отозвалась я, судорожно вздохнув.       Это было правдой — Ярослав всегда был рядом со мной или с Чунтой, но никогда один. Здесь было совершенно иное, не знакомое мне доселе, ведь я знала причину каждой нашей ссоры случившейся или только задуманной, но эта была непредвиденной, ведь я собиралась решить той ночью все поросшие мхом недосказанности проблемы. А вышло все совершенно наоборот, и в сердце властвовала вьюга непосильной вины, адресованная лишь мне одной. Дед сказал, что ответственность на этих отношениях лежит в большей степени на мне по понятным причинам, и хоть я прекрасно понимала, что это совсем не так, тревога глодала меня изнутри. Я беспокоилась до дрожи в коленях за Ярса, который вернулся в свой старый дом, полный тяжелых воспоминаний, но вмешиваться в это обстоятельство не могла, ибо так задумано было судьбой.       — Знаешь, Дорофея, — Чунта вдруг резко поднялся на ноги. — Два дня обрекать себя на самобичевание — это полезно, но целый месяц жить в забвении — это, прости меня, абсолютная глупость. И слабость. А ты никогда не была слабой. Соберись, наконец, — эмпат встряхнул меня за плечи, заглянув в глаза. — Нужно жить, а не упиваться жалостью к себе, нужно идти дальше, несмотря ни на что.       — Ты жесток…       — Да, — резко оборвал меня Чунта, отступив на пару шагов. — Я жесток, но справедлив, согласись. Я устал каждый день получать от тебя одни и те же импульсы сожаления и чувства вины. Ты не такая. Никогда не была, так что же приключилась? Раф, которую я знаю, никогда бы не стала сидеть целыми днями в гамаке, обвиняя себя и весь мир в том, в чем повинен лишь один человек.       — Чунта…       — Человек, который не понимает ни твоего волнения, ни твоих переживаний, человек, который не достоин того, чтобы ты так убивалась. Слышишь меня? И, может, ты была права на его счет, может, эта обида справедлива!       — Нет, Чунта! — крикнула я, спрыгнув на землю и в несколько быстрых движений оказалась прямо перед ним. — Ты ничего не понимаешь, — прошипела я. — Ты нас не понимаешь. Ты не знаешь, что мы пережили вместе. Ярс для меня целый мир, и я его потеряла.       — Если бы и ты была для него целым миром, он бы тебя не оставил, — горько усмехнулся эмпат, а я широко раскрыла глаза, услышав в его словах жестокую правду. — Так почему? Почему, Раф, ты любишь во много раз сильнее, чем любят тебя?       Я не ответила, только скривила губы в болезненной усмешке, расслабив руки, которые секундой раньше сжимала в кулаки. Слова его ударили молотом по наковальне, крепко прикоптившись к сознанию. Стыд прошиб меня до кончиков пальцев, стыд и яркое, как сто солнц, озарение. Я напрочь забыла о негласном законе всех ведьм, игнорируя его почти целый месяц. Ведьме на роду написано быть возлюбленной лишь наполовину, ни в коем случае не ставить под удар гармонию, защиту которой возложили на ее плечи еще до момента рождения. Такой ведьмой была и я. Шаманы защищают наши границы, экзорцисты охотятся на бесов, знахари борются с проклятиями и болезнями, стихийники повелевают погодой, а ведьмы стоят на порядок выше их всех, ведь в равной своей степени владеют всеми колдовскими науками, обреченные делиться своей неисчерпаемой силой со всем сущим.       Это не делало меня какой-то особенной, ведь Радмила Еремеевна любила повторять, что каждый живущий в Магическом мире равен перед солнцем и луной, перед соседями и перед простыми людьми. Так и ведьма не владеет ничем большим, чем все остальные. И не должна она считать себя всесильной и всемобязанной. Ведьма — не спаситель и не герой, она лишь та, кто отдает и забирает столько, сколько положено. А я об этом позабыла.       — И что ты накажешь мне делать? — тихо спросила я, чувствуя ветер, запутавшийся в моих волосах. Мне придется заново учиться слышать и видеть, заново придется становиться ведьмой.       — Накажу не забываться, Раф. Ты и сама прекрасно знаешь, что то, должное случится, обязательно произойдет, а ненужное — канет в небытие. Не дай обиде и жалости очернить твое сердце. Ссоры забудутся, а дыра в душе — останется. Не рви ее сильнее собственными домыслами, — Чунта сжал мое плечо, нахмурив брови. Я кивнула.       Он прав. Близится Каравайчик, и в этот день я обязана быть сильной, чтобы отдать часть своей магии простым людям, которые ждут свою удачу и свое счастье. Я справлюсь.       Ветер взвился в небо, поднимая ввысь ворох опавших цветочных лепестков. Близится осень, собирая вокруг себя ведьм всех ковенов, собирая и объявляя о том, что наступает час Сближения миров, когда границы побледнеют, и тогда каждая из нас должна будет отдать часть себя небытию. И я буду к этому готова. Даже без Ярса.

***

      Ярослава всегда считали странным, сколько он себя помнил. Называли прокаженным, отвергнутым, убогим и потерянным. Сначала это его коробило, ранило, заставляло запираться дома и не выходить целыми днями. А потом он устал прятаться, и просто затыкал уши, когда слухи вновь толпились вокруг него, словно комок шипящих змей. Ему стало слишком все равно на всех этих колдунов и волшебниц, которые помнили супругов Арефьевых и их славных старших дочерей, жизни отдавших за мир и спокойствие Магической Руси, и которые так презирали их младшего сына, ведь он попал во власть беса и не сумел воспротивиться.       «Слабак, слабак, слабак!»       Ярс поморщился, потуже затягивая узел. А потом он встретил Раф, и жизнь его перевернулась с ног на голову, словно и не было этих трех лет, одурманенных демоном, не было осуждения, тревоги, страха и боли, которая жила в его теле, словно бессмертный паразит. Дорофея ворвалась в его старый дом солнечными лучами, порывом южного ветра и омыла его лицо от сажи забвенных дней, исцелила от ран и вернула тягу к жизни. С появлением Чунты вера в светлое лишь возросла, и Ярс никогда не жалел о том, что в его амулете горят и полыхают сразу три искры. Они всегда дополняли друг друга, словно букет пестрых цветов, и терять эту любовь ни за что было нельзя.       Ярослав поэтому и ушел, когда увидел в глазах Раф знакомый отсвет ядовито-зеленых огней. Он вернулся. Вернулся спустя почти пять лет и поселился в душе Дорофейки, кормя ее своими мерзкими мыслями и желаниями. Он запутал, он обманул, навязав ложные думы, но все это было лишь уловкой, чтобы вынудить Ярса разыграть сцену ревности и отрезать от себя Раф и Чунту.       Арефьев до крови закусил губу, подняв вверх наскоро сплетенный оберег. Солнце, что едва-едва пробивалось сквозь задернутые шторы, осветило кривые узелки и пыльные бусины, найденные под кроватью в старой лачуге, которые остались еще от отца. Слабовато будет, но достаточно, чтобы раздразнить. Как это смешно — всю свою жизнь сражаться с одним и тем же бесом, повинным во всех несчастьях. Ведь именно из-за Стригоя семнадцать лет назад Пустота забрала тысячи самых могущественных экзорцистов, в числе которых была и семья шестилетнего Ярса. А потом он явился и за ним в образе избранного — даже амулет подделал — и мучил его три года, по кусочкам отрывая душу и вытряхивая из тела. Могущественный бес Нижнего мира, Аксель Стригой, решил изжить со свету последнего Арефьева.       Однако, теперь Ярославу есть, что терять. Он сощурил льдистые глаза, внимательно оглядывая сплетенный оберег, и подумал о том, что обязан вернуться к ним любой ценой и извиниться за все, что им было сотворено. Сразу, как только раз и навсегда разберется со своим личным кошмаром.       — А я соскучился, — голос, казалось, зазвучал сразу ото всюду, но Ярс даже ухом не повел, только медленно выдохнул, сжав в руках защитную вещицу из отцовских бусин. — А ты все прятался за спиной своей глупой ведьмочки, избегая встречи со мной. Ярс.       — Заткнись, — прошипел экзорцист. — Я выполнил свою часть сделки.       — Вижу, — из пыли, что лежала повсюду, вдруг появился размытый силуэт. — Я оставил девчонку в покое, как и зарекся. Отдай мне, что обещал.       — Забирай, — выдохнул Ярослав, ощутив вдруг дикую дрожь во всем теле. Пришел застарелый страх перед тем, кто стоял в шаге от него, скалясь в полумраке комнаты.       — Я возьму твое тело аккуратно, — елейным голосом проговорил бес, огладив пыльными длинными пальцами его подбородок. — Ты же знаешь, как я бываю ласков. Я буду забирать каждый день понемногу, пока от тебя ничего не останется, — зловеще прошептал он, дохнув могильным холодом ему на ухо.       Ярс сглотнул, руки его дрожали, перебирая узелки на обереге, но он не будет больше бежать, ибо скрываться теперь негде — за его спиной Раф и Чунта, которые ничего не знают о том, какая опасность им будет угрожать, если Ярослав вдруг не справится с тем, с чем должен был закончить еще очень давно. Права на ошибку у него нет, ведь слишком дорога будет за нее плата.       Арефьев вскинул голову, посмотрев прямо в глаза своему страху, и на губах его застыло два имени, прежде чем демон прижался к ним жадно и дико, заскользив острыми когтями по его спине.       А сквозь шторы все так же пыталось пробиться солнце.