Глава 13, в которой наступает октябрь
15 марта 2023 г., 19:47
Выкинь мое сердце, меня здесь нет.
Выкинь мою душу, погас в ней свет
Его первую любовь звали Рунако. Как и сам Чунта, он был сыном благородного шаманского Дома, гордым принцем из Кот-Дивуара, и эмпат справедливо надеялся, что проживет с ним всю свою жизнь, невзирая на судьбинный амулет, который пророчил нечто странное. Три искры! Нежно-розовая, льдисто-голубая и золотая, олицетворяющая самого Чунту. Отец тогда сказал, что это невиданно, но не трагично — сыну лишь необходимо отыскать эти две искры и разобраться что к чему. Ничего сложного на словах, но Рунако убеждал, что все это без надобности, ведь они счастливы вместе, чего еще можно желать? Чунта тоже так считал до тех пор, пока не побывал в Уралграде и не встретил Дорофею Кудесову, свою нежно-розовую искорку. А когда начал копаться в себе, то понял, что вся любовь к Рунако заключалась лишь в жажде ощущать себя нужным. У Чунты с самого рождения было все, и не доставало только такого же статного, как и он сам, партнера для полноты картины. Эмпат и отыскал его в лице младшего сына Дома Осэй, в чьих жилах текла древняя колдовская кровь. И пожалел об этом почти так же сильно, как не хотел признавать правоту судьбинного амулета. Шаману ли рода Тамру не знать о том, что уготовленное случится — обязательно произойдет, независимо от импульсов возмущения и гнева. Рунако долго не мог смириться, что придется забыть трехлетние отношения из-за того, что Чунте напророчено быть с обыкновенной уральской ведьмой и экзорцистом-неудачником. Устраивал скандалы и бросал громкие слова о том, что это все — сущее извращение. Сердцу разрешено любить лишь одного, так заложено природой. Эмпат же молчал на каждый его выпад, сосредоточенно собирая вещи, чтобы на несколько месяцев уехать в Уралград. Он довольно быстро разобрался с самим собой, понял свои чувства к Рунако и догадался о том, что эти три года они просто друг другу лгали, надевая красивые маски и играя чужие роли. Но когда Чунта со всей честностью рассказал об этом бывшему возлюбленному, получил по лицу и был проклят довольно сильными семейными чарами. Мать тогда три дня чистила, но, к своей чести, с Домом Осэй не рассорилась и отцу не позволила. Все-таки это личное дело Чунты, он и сам со всем разберется. Тем более, что это происшествие четко дало понять то, что и сам Рунако не испытывал к нему искренних чувств, лишь — желание обладать. Судьбинные амулеты никогда не ошибаются. Сын Тамру убедился в этом после первой ссоры с Ярсом, когда сам в порыве ярости вернулся в Камерун и потом в таком же порыве вернулся в маленькую квартирку в Медных Холмах. Он помнил, тогда шел дождь, а Дорофейка стояла на пороге, кутаясь в домашний халат, и в глазах ее — вся теплота этого мира, предназначенная для него. И для Ярса в равной своей степени, ведь Раф раньше их обоих поняла, что этой любви, большой и светлой, с лихвой хватит на всех троих. А ссоры и непонимание — уходящее, она сама так говорила. И сейчас, видя ее разбитой и потерянной, Чунта вспоминал эти ее слова и пытался разжечь угасший огонек снова, как однажды Дорофея разожгла его собственный. Она показала ему новую жизнь, научила быть терпеливым и честным, быть щедрым и преданным, ведь полтора года назад в груди Чунты Тамру билось черствое самодовольное сердце, привыкшее к извечному уважению и почитанию. В доме Раф все были равны и любимы, независимо от статуса и древности крови. Этим она и отличалась от Рунако, который пытался удержать эмпата словами о том, что его благородное имя станет ничем без сына Осэй. Станет пеплом. Но Раф доказала, что даже без нее Чунта останется все тем же могущественным шаманом из Дома Тамру. Просто с нею он будет в сто раз счастливее. В этом, как казалось эмпату, и был смысл любви, о которой толкуют старики у праздничных костров. Которая трещит и бьется искрами в судьбинном амулете. А еще Чунта знал на подсознательном уровне, что Дорофея, правда, очень устала залечивать их любовь после каждого вздора, после каждой ссоры и каждой ругани. Она смертельно устала в одиночку нашептывать слова прощения и улыбаться ярче солнца. И уход Ярса что-то сломил в ней, шаман слышал оглушительный хруст в ту последнюю их ночь. — Ты уверена, что больше ничего не нужно? — Уверена. Спасибо, Чунь. Они вернулись в город вчера вечером, а завтра начинается осень. Чунта планирует еще две недели побыть рядом с Раф, а в середине сентября вновь уехать в Камерун, чтобы начать готовиться к экспедиции на ту сторону мира. Дорофея и сама будет занята учебой и Каравайчиком, наступление которого к тому моменту будет не за горами. Все будут при делах. Одно лишь но — по одиночке. — Ярс всегда был с тобою? — невзначай спросил Чунта, разглядывая полку с колдографиями при входе на кухню. Он никогда ее раньше не замечал. Наверное потому что у него вечно не хватало времени на этот дом, в котором его всегда ждали. — Что? — рассеянно спросила Раф, встав возле него, и тоже посмотрела на колдорамки. Чунта уловил едва заметную перемену в ее настроении. — Это?.. — ведьма взяла в руки оду из колдографий, где были они с Ярсом, и улыбнулась. — Я и не помню, когда не видела его так давно. И это странно. Непривычно. Словно… вырвали часть прямо изнутри, оставив зияющую дыру. И одновременно с этим я понимаю, что не права. Я должна справляться с подобным. Нас всегда учили этому. Ведьма не должна любить в полную силу, она не должна скучать в полную силу, она не должна отдаваться чувствам… Но я не могу не любить вас обоих всем сердцем. Понимаешь, Чунь? Сколько ни стараюсь, сколько ни убеждаю себя — не могу. — Ты и не должна, — отозвался шаман, притянув ее к себе. — Не должна ограничивать свою любовь. Ты сама сказала, что она должна быть необъятной и светлой, как целый мир. Твои слова, Раф. — Это сложно, — прошептала она, уткнувшись в его грудь. — Сложно… Замолчали. Где-то орудовали каменные карлики под строгим надзором Григория, где-то шуршал свежим сеном Мурзилка, которого устроили на веранде прямо на крыше. Насколько знал Чунта, фамильяр Дорофеи открыл жеребенку постоянный портал на бескрайние пастбища, которыми владел Федор Кудесов. Единороги — зверюшки невероятно привязчивые, но все же свободолюбивые. Да и простор для беготни ему тоже нужен. Эмпат потерся носом о розовые волосы, внимательно прислушиваясь к чужому сердцебиению. Зато с Мурзилкой Раф не будет чувствовать себя одиноко. — Я верну его. Обязательно верну, — в ответ сдавленное мычание. Пока что он не расскажет о том, что успел почувствовать той ночью. Пока что он смолчит о том, что Ярс лгал, когда бросался своими едкими словами, которые не хотел произносить. Чунта не встречал такого раньше и потому сомневался. У Дорофейки на носу Каравайчик, ей нельзя еще сильнее расшатывать свой эмоциональный фон, иначе никакого обряда не выйдет, а ведь она так жаждет в нем поучаствовать. Эмпат все выяснит сам, когда перед возвращением в Камерун заглянет в старую лачугу на самом отшибе Уралграда. Сердце его было не на месте, что-то древнее и страшное плотным кольцом сомкнулось вокруг Ярослава, что-то могущественное и непростое. Чуяло его шаманское начало, было что-то здесь нечисто. — Стоят, обжимаются, — добродушное ворчание заставило улыбнуться. Григорий выплыл из общей комнаты и с разбегу прыгнул Раф на плечо, потершись мордой о щеку. — Ну, чего ты, горемыка? Совсем раскисла. — Ох, Гринь… — Скажи ей, — кот вдруг в упор посмотрел на Чунту, эмпат даже растерялся. — Что все решишь. Ей это нужно, — и только услышав последнее слово, Чунта понял, что Григорий не раскрывал рта, когда говорил, это все звучало у него в мыслях. — Я все решу, Раф. Положись меня, — послушно повторил шаман, поцеловав Дорофею в висок. И только спустя пару секунд осознал, что лжи или лукавства в его словах не было — его обещание было абсолютной правдой.***
Так пролетело полмесяца. Дни стали пасмурными, дождь все чаще лился с небес, омывая жаркую после лета землю чистыми водами. Яркие листья с порывом ветра уносились в призрачные дали, оставляя родные места, как и птицы. Но Уралград словно ожил. В преддверии праздника его улицы расцвели тысячью фонарей, хотя до Каравайчика осталось больше месяца. Ведьмы и колдуны пели песни прямо на городской площади, напоминая всему миру о приближающемся торжестве, и я тоже, хоть и мрачная, чувствовала это всеобщее ликование. Стороной предпраздничное настроение меня точно не обошло. Сегодня утром я проводила Чунту и с замиранием сердца ждала от него письма — в нем он должен будет рассказать, как пройдет встреча с Ярсом, которого мы оба не видели полтора месяца. Наверное, я выгляжу такой трусихой, но мне четко дали понять, что мое присутствие будет излишним. Я и сама прекрасно понимаю, что лучше все им решить только двоим. Давно пора. — Они справятся, Дар, — промурлыкал Григорий, сладко зевнув. — А тебе нужно думать о семинаре про красноперые одуванчики! — напомнил фамильяр, прищурившись. — Ой, да я все про них знаю, — отмахнулась я, направив метловище вниз. — И знаю, что Чунта с Ярсом справятся, — вздохнула я, прикусив губу. Гриня прав, сегодня важный день — доклад сам себя не расскажет. — Конечно, я прав. — Хорош читать мои мысли! — раздосадовалась я, приземляясь на университетский двор. — Вот повадился. — Я просто волнуюсь, — обиженно пробубнил кот, спрыгнув на землю. — Тем более, что это и мои мысли тоже. — Все равно, — мотнула головой я, сунув Матильду подмышку, и направилась в сторону главного входа. — На-ка, спрячь ее в пространственный тайник. После этих слов Григорий послушно раскрыл портал, и метла исчезла в его глубинах. День сегодня долгий, особо с ней не походишь. Я кивнула сама себе, поправила сумку на плече и перекинула волосы, собранные в косу, через плечо. С наступлением осени они из нежно-розовых стали насыщенно-фиолетовыми, а в лучших традициях Каравайчика некоторые пряди были еще и золотыми. Чунта сказал, что я выгляжу весьма празднично. А когда Ярс меня увидит, непременно приоткроет рот и выдохнет что-нибудь неразборчиво-восхищенное. Мысли мои из тяжелых и мрачных стали воодушевленными, и я зашагала быстрее, перед парами намереваясь увидеться с Риммой. Подруги еще со школы, мы поступили в один университет, я — на травницу, она на переводчицу с кошачьего языка, и сейчас бегали друг к дружке на факультет, обмениваясь быстрыми новостями под горячий кофе. Обо всех моих проблемах она знала лучше меня самой, уступая, пожалуй, только Григорию. Римма была из тех ведьм, которые, как Аглая, могут дать дельный совет, но в то же время не лезут под шкуру, как это делала моя невестка. Я любила подругубольше жизни за то, что она была именно моим человеком без всяких там судьбинных амулетов. Первым делом я увидела Чайку. Нет, не такую чайку, которых обычно наблюдают на берегу моря, Чайкой звали фамильяра Риммы — черную ворониху с большими внимательными глазами. Она вылетела мне навстречу прямо из-за поворота, издав приветственное «кар!». Настоящее ее имя — Петра, но Римма почему-то сочла очень занимательным дать ей прозвище в честь одного из композиторов, который жил на той стороне мира несколько десятилетий назад. Композитора, который не боялся любить так, как боятся любить многие из простого люда. — Я уж думала, опоздаешь, клуша, — следом за Чайкой мне навстречу вывернула сама Римма, широко улыбаясь. — На пару к профессору Кисову не торопишься? — Профессор Кисов и сам опоздает, как пить дать, — хмыкнула я, полезши обниматься. — А еще, — я со знанием дела вздернула вверх указательный палец, — мне нужно выпить какао. Поклонницей кофе, в отличие от Риммы, я не была, несмотря на то, что кофейными зернами пропах каждый сантиметр моего дома. Ярослав тоже его любил, оставив после себя извечное о себе напоминание. Я опять нахмурилась, а Гриня, о чем-то увлеченно болтавший с Чайкой, вдруг навострил уши. — Оболтусы твои? — Римма вдруг взяла меня за руку, правильно разгадав суть моих мыслей. — Не помирились еще? — Леший бы их побрал, — пробурчала я, тяжело вздохнув. — Чунта обещал поговорить. Перед отъездом в Камерун. — Сегодня поездом? — подруга пожевала губы, задумчиво посмотрев на толпу снующих туда-сюда студентов, среди которых была пара ведьм — я заметила их фамильяров. — Да, — тихо отозвалась я, сведя брови к переносице. Ярс, как я и страшилась, оставил пост преподавателя Экзорцистского Факультета, о чем я узнала не от него, а от Зинаиды Карповны еще в первый учебный день, когда она примчалась ко мне с широко раскрытыми глазами и начала спрашивать, отчего же Ярослав Трофимович решился уйти из университета. Я бы ей всю правду рассказала, если бы сама понимала суть его решения, ведь оно было абсолютно неоправданным. А вредностью здесь не пахло — случилось что-то серьезное. Но в письмах я видела лишь короткие ответы и неубедительные оправдания. Ярс что-то скрывал, и это что-то отдавало затхлостью и ложью. — Пойдем, а то, правда, опоздаем, — я широко улыбнулась, потянув Римму за руку. — Они взрослые, сами все решат. — Думаешь? — ведьма неодобрительно щелкнула языком. — Я бы на твоем месте не пускала б все на самотек. — Я и не пускаю. — Ты же всегда их выслушивала, Дар, всегда была рядом. Что же приключилось? — Так может, пора заканчивать все время пытаться решать все самой? — я остановилась прямо на лестнице, глянув на подругу через плечо. — Может, пора перестать стараться удержать неудержимое? — в голосе моем проскользнула горечь, и я шумно втянула носом воздух. — Ведьма может быть возлюбленной лишь наполовину… — О, Дар, — Римма вдруг крепко обняла меня, а я шмыгнула носом, зажмурив глаза. — Ты не обязана жить по этим старым, как свет, законам. Мир меняется, и коли в твоем сердце так много любви, так выплесни ее всю, без остатка. Ее обязательно хватит на всех. А самое главное, оставь ее и себе. Люби! Люби своих обормотов, люби свой ковен, люби Григория и лавандовый чай. Дар, ведь в мире так много всего, что невозможно удержать, но можно любить. Можно любить небо и звезды, но ведь никогда ты не сможешь ими обладать. В этом и вся соль, клуша-капуша, — Римма чуть отстранилась и широко улыбнулась, глядя мне в глаза. — Никто не посмеет тебе запретить любить так сильно, как ты сама сможешь. Чувство это — волшебное и неописуемое, так зачем закрывать его в себе? Глупость. Я, пораженная до глубины сердца этой пламенной тирадой, смотрела на подругу, хлопая ресницами, а в моем сознании танцевали неуловимые мысли. Она права. Она, как всегда, была права. И не было в этом долгого рассуждения, кроме одной-единственной истины: нужно любить. …И с этой правдою на губах я дождалась конца октября, храня у самого сердца письмо от Чунты, в котором он писал о своей встрече с Ярославом.***
Он не чувствовал ни осеннего холода, что поселился в его доме, ни сырости, что притаилась под половицами, только — неугасающую боль. Дни слились в одно сплошное бурое месиво, приправленное туманами, и Ярослав давно утратил им счет, часами напролет корчась от мучительных ощущений и одновременно с этим пытаясь починить отцовский артефакт. Именно им семнадцать лет назад Трофим Арефьев пытался изгнать Акселя Стригоя обратно в Нижний мир, но потерпел неудачу и не сумел предотвратить Поглощение, забравшее жизни тысячи экзорцистов. А сейчас его сын-неудачник отдавал свое тело бесу, лишь бы завершить дело отца. — Ты насквозь пропах кофе. Все так же хлещешь его, веря, что он отпугивает демонов? Не отпугивает, спешу расстроить, — глумился Аксель, по-хозяйски шастая обретшими плоть руками по худым плечам. — Я знаю, — прошипел Ярс, стараясь не смотреть в пугающие алые глаза, чтобы не увидеть в них отражение собственного измученного лица. — Давно понял. — Поумнел? — процедил Стригой и, ухмыльнувшись, попытался его поцеловать, но колдун резко увернулся. — Видел на днях твою ведьмочку. Славная девчушка. Как же она сопротивлялась, когда я подбрасывал ей чужие мысли. Любит тебя? Какая невероятная штука, ведь тебя не за что любить, — прошипел бес ему на ухо, проехав когтями по спине. — Ты жалкий сын такого же жалкого второсортного экзорциста. — Заткнись и делай то, зачем пришел, — Ярс дернулся, когда длинные пальцы сомкнулись на его шее. — Твоя энергия становится чище, когда ты о ней думаешь, — задумчиво проговорил Аксель. — Какая жалость, что ты больше ее никогда не увидишь. Ни ее, ни своего шамана, чтоб его. Ты теперь мой, Ярис Арефьев. Целиком и полностью. — Заткнись. — А когда я закончу с тобой, то перейду на них, и ты ничего не сможешь с этим сделать. — Заткнись! — Жалкий, несчастный мой Ярс, — Стригой расхохотался. — И никто тебе не поможет. Совсем один. — Да заткнись ты! — колдун вдруг вцепился руками в его черный камзол и резко встряхнул, на что получил лишь широкую ухмылку, и мигом почувствовал охватившую тело слабость. — Ничего у тебя не получится, — холодный шепот был сродне ветру, что сейчас резвился по ту сторону окон. — И никто тебя не вспомнит. И тут, словно пение птиц в пасмурный день, раздался перезвон колокольчика, что висел над входной дверью. Бес и экзорцист одновременно вздрогнули, повернувшись в сторону звука. Ярс только и почувствовал, как судьбинный амулет потеплел, приятно согревая озябшую грудь, что, конечно, не укрылось от Стригоя. — Я разобью эту безделицу, — прошипел он, дернувшись в сторону, словно огнем обжегся. И Ярослав прекрасно знал, кому этот огонь принадлежал. — Клятый шаман! Открой дверь! — приказал он, схватив Ярса за горло. — И прогони его прочь, иначе я найду твою ведьму! — а сам исчез в пыли и сырости. Колдун в одной только наскоро наброшенной на плечи рубахе бросился к двери, не думая о покрытых синяками ногах и спутанных волосах. Это точно был Чунта — золотая искра на дне амулета вспыхнула жаром. И хоть Ярослав должен был его прогнать, он изнывал от тоски и жажды поскорее увидеть родные карие глаза в цвет кофейных зерен. Месяц уже минул, в сердце зияла пустота, а в сознании роились мечты о скорой встрече, тщательно скрываемые от вездесущего Стригоя. Но Ярс хорошо помнил, ради кого он сейчас сражался со своим застарелым страхом, со своим ночным кошмаром. И одна из причин сейчас была совсем рядом — только дверь открой. И он открыл. — Ярс, я… — Чунта держал дорожный чемодан и отводил взгляд, пока руки колдуна тряслись от страха. — Я пришел к тебе. — Уезжаешь сегодня? — Ярс сглотнул, пытаясь унять дрожь во всем теле. На улице было даже теплее, чем у него на душе. — А?.. Да. Собираюсь на вокзал, — шаман неловко улыбнулся, жадно изучая его лицо, словно чувствовал, что Ярослав наложил на себя иллюзию, чтобы скрыть бесовы следы на своем теле. — Как ты? — Неплохо, — колдун тоже попытался улыбнуться сквозь режущую боль в разбитой скуле. — А сам? Как… Раф? — Скучаем, — отозвался Чунта, еще внимательнее глядя ему в глаза. — Раф места себе не находит. Пиши ей почаще… Я пришел извиниться, — вдруг сообщил шаман, подавшись к нему навстречу. — За то, что наговорил тогда. Мы любим тебя, Ярс. Я люблю тебя больше жизни. И, хоть пока мне очень сложно разорваться между долгом и вами, я все равно буду любить вас всем сердцем. — Я тоже люблю тебя, — выдохнул Ярослав и босыми ногами шагнул прямо на траву, но тут почувствовал внимательный взгляд Стригоя на своем затылке и замер, судорожно сглотнув. — Что такое? — шепотом спросил Чунта, к чему-то внимательно прислушиваясь. Ярс испуганно распахнул глаза. Шаманы не так чувствительны к нечести, как экзорцисты, но все же и они работают с нею довольно часто, специализируясь на защите границ магического и человеческого миров. Эмоции страха Чунта словил уже достаточно, осталось лишь, чтобы он ощутил присутствие беса, и тогда все сделанное Ярсом в течении полутора месяца станет напрасным. Он сам должен всех защитить. — Тебе пора, — напомнил экзорцист, расправляя плечи. — Я напишу Раф сегодня. Ты тоже прости меня, — скороговоркой проговорил колдун, схватившись за дверь. — Раф не должна знать, верно? — спросил Чунта, не отводя взгляда, смотрел в упор, а Ярс испуганно замер. — Не должна знать о том, что ты питаешься всякой гадостью? Она ведь губит тебя изнутри, — шаман говорил это будничным тоном, но скрытый смысл Ярослав прекрасно понял. — Не должна. Ей не нужно обо мне волноваться. Скоро Каравайчик, и она обязана в нем участвовать. Не рассказывай ей, что я ем, — ответил экзорцист так же спокойно, полунасмешливо даже, а ноги ныли от недавних ударов. — Я сам о себе позабочусь. — Ты уверен, что не хочешь, чтобы я приготовил тебе обед? — Чунта наклонил голову вбок и зачем-то полез в карман своей кожаной куртки. — Уверен. У тебя поезд. Уходи, — с мольбой в голосе попросил Ярс и, не удержавшись, подался к нему, смыкая руки на широкой спине. — Я почти научился… готовить, — выдохнул он ему на ухо, надеясь, что Чунта догадается о чем идет речь — об отцовском артефакте, который Ярс почти освоил. Осталось лишь напитать его собственной магической энергией. Той, которую еще не успел высосать Стригой. — Я вернусь в начале ноября, — пообещал шаман, потершись носом о его шею и вдыхая запах. Если бы он увидел настоящий облик Ярса, исписанный синяками, разнес бы все в этом доме, и тогда бес сорвался бы на поиски Раф, и удержать его было бы невозможно. — Я буду ждать. Чунта быстро сунул ему что-то в руки и был таков. Ярослав ощутил пальцами мягкость ткани — это был пестрый шелковый платок, с которым эмпат никогда не расставался. В нем жила та самая энергия, которой так не хватала для активации артефакта. — Спасибо, — одними губами прошептал Ярс, и сила иллюзии начала истлевать, пока он вновь не остался в одной лишь рубашке и с исхудавшим лицом. У него есть полтора месяца, чтобы истереть до песчинок бесовскую ипостась и вернуться к Раф. Осталось совсем немного.
