Глава 14, в которой празднуется Каравайчик
18 марта 2023 г., 19:52
Верни моё сердце, оставь печаль;
Снова разгорелась в душе свеча.
В письме Чунта заверил меня, что с Ярсом все было в порядке. И с этим знанием я прожила еще месяц, раз в два дня получая от своего эльфийского принца пару скупых строчек. Ему нужно было одиночество — так он говорил, и я смирилась с этим, сочтя за правду, только вот сердце мое все равно было неспокойно. Я же его знала всего и без всякого амулета понимала, что творилось с ним нечто неладное, нечто тревожное и темное. Мой нежный, ласковый Ярс находился в большой опасности, а помочь я была не в силах, и осознавать это было почти так же омерзительно, как готовиться к Каравайчику под строгим надзором Радмилы Еремеевны и не иметь шанса на то, чтобы насладиться предпраздничной суетой. Старшая ведьма сразу же просекла, что я расшатала свой эмоциональный фон до состояния критической нестабильности, и потому взялась за меня, как говориться, всерьез. Она наказала мне уйти с головой в учебу и не снимать пионовый венец, подарок дядьки Ветродуя, про который узнала каким-то чудеснейшим образом. Я не перечила, уж слишком была занята самобичеванием. Да и с ее наставлений, правда, стало легче, тревожность иссушилась и съежилась, уступая место продуваемой пустоте, от которой зубы хоть и сводило, но не до боли, как это бывало обычно в минуты душевной истощенности. Конец октября баловал Уралград непривычным теплом и солнечными дождями, призванными омыть колдовскую землю к Каравайчику, окропить ее живительной водой и подготовить уже к Новому году. Ведьмы, маги, волшебницы и чародеи всех мастей были заняты подготовкой к грядущему празднику. В прошлые выходные мы с Риммой доставали с чердака ее семейного дома сушеные фрукты и ягоды и делали из них красочные гирлянды. А ее мама обещала сделать корзины с карамельными яблоками — мне всегда доставалось в подарок. Мои родители тоже вернулись с юга и звали в следующие выходные в гости. В коротком письме я им рассказала про Ярса, ибо смысла утаивать не было — дед наверняка уже все доложил, от меня лишь требовался подробный рассказ. И я его обеспечу, заученный и обмусоленный до дыр, такой же, какой был для Радмилы Еремеевны, Марыси Павловны, Риммы и даже для графа Ипполита. Впрочем, последний ни о чем не спрашивал, я сама излила ему душу одним из вечеров после закрытия. Чем чаще я рассказывала о нашей ссоре (и ссоре ли?), тем меньше она меня волновала, словно бы постепенно себя изживала. На каком-то подсознательном уровне я знала, что все подходит к своему логическому завершению, и совсем скоро мы разберемся с этой истории и, может и не забудем, но выводы сделаем. Усвоим урок. Чунта писал, что Дом Тамру усиленно готовится к грядущему торжеству, словно к большому путешествию. На время Каравайчика шаманы, чьи семьи выбрали на роль «защитников» магических границ, уходят на ту сторону мира, не позволяя местной темной энергии просочиться к людям. Их обязанности чем-то походили на те, которые были у экзорцистов, разве что последние занимались исправлением ошибок, если «защитники» их допускали. Родителя Ярса были такими. Семнадцать лет назад, когда могущественный бес Нижнего мира, — он находится прямо под нами, как отражение в пыльном старом зеркале, — вырвался из железного саркофага, куда много сотен лет заковали всю верховную нечисть, произошло Поглощение. Арефьевы были в числе тех экзорцистов, которые пытались закрыть образовавшуюся между мирами расселину и не дать бесу проникнуть к людям. Беса-то они остановили, но попытка закрыть расселину обернулось неисправимой трагедией, которую принято величать Днем Великой Скорби. Тысячи семей бесследно пропали в Пустоте, расщепленные сильнейшим импульсом темной магии. У бессмертия есть цена. Это произошло на следующий день после Каравайчика. Поэтому-то каждый житель Уралграда начинает готовиться к празднику аж за два месяца до, ведь потом, до самого Нового года, в Магической Земле наступает всенародный траур. В эти два месяца Ярсу бывало особенно тяжело, хоть он старательно и делал вид, что нет. Застарелая старая рана пульсировала и кровоточила всякий раз, когда на очередной радиостанции декламировали имена героев-экзорцистов, в частности — Трофима и Мариам Арефьевых. Я их никогда не видела, но Ярослав с улыбкой и какой-то зыбкой нежностью рассказывал о них все то, что запомнил в шестилетнем возрасте. Теплые мамины руки и отцовский смех, сестринские подарки и семейные праздники. И детские воспоминания оживали в моем разуме красочными картинками, доставляя невыносимую боль. У меня рядом всегда были мама и папа, братья, дед, Римма, наставница, Марыся Павловна и граф Ипполит, и я никогда особо не задумывалась о том, что всю свою сознательную жизнь Ярослав прожил в абсолютном одиночестве, если не считать неудачные первые отношения, о которых он никогда особо не рассказывал. Он всегда был один, и поняла я это только сейчас, когда сама ощутила на языке горечь разлуки. — Завтра шабаш, — промурлыкал Гриня, прыгнув ко мне на колени. — Отправил Мурзилку и оболтусов Федору, он приглядит. — А раньше с каменюками Ярс нянчился, — протянула я, нахмурившись. Щелкнуло где-то между ребер. — Ну-ну, не начинай, — сухо проговорил фамильяр, тихо замурчав. — Станется. Его выбор — не твоя забота. Сама же так думаешь. Он тебя не подвел и не предал, а это главное. Пройдет время, вы все станете взрослее. Отпустите ошибки и заживете новой жизнью. Так всегда должно быть. — Как же люди решают эти проблемы, если в их распоряжении нет вечности? — саму себя спросила я, потянувшись. Подготовка наряда на завтрашнее торжество отняло больше времени, чем я рассчитывала. — Либо смиряются, либо действую наобум, — мигом отозвался Григорий. — Да и не у всех колдунов на счету целая вечность, — философски заметил он. — Судьба — дама привередливая, не каждому отмеряет столько же, сколько и всем. — Поглощений не было уже семнадцать лет, — нахмурилась я, покосившись на кота. — И не будет еще очень долго. — Как скажешь, Дар, — легко согласился Гриня, улегшись поудобней. — Лишь будь осмотрительнее. — Предупреждаешь? — Наставляю. Замолчали, и я вернулась к своему платью, которое шила уже добрую неделю. На свой первый обряд Каравайчика всякая ведьма обязана самостоятельно сшить себе церемониальную одежду и заключить в ней часть своей силы. В моем случае это было простое черное платье, — на что уж хватило умений, — чей подол был украшен крошечными тканевыми пиончиками, раз уж Радмила Еремеевна наказала быть на празднике в дядькином венце. Выглядело вполне сносно, а мне хватало и этого, поэтому нарядом я была более чем довольно. Осталось только переделать рукава, которые вышли очень уж широкими, и можно будет заканчивать. Григорий так и продолжал уютно мурчать у меня на коленях, на кухне бормотало радио, напевая веселые песни, за окном вместе с листьями танцевал ветер, и все кругом дышало спокойствием и домашним умиротворением. Не хватало лишь тихонько бренчащей на кухне посуды и приглушенных шкворчанием масла голосов. В это время Чунта всегда жарил тыквенные котлеты, а Ярс вился вокруг него, пытаясь помочь с готовкой. Под музыку они танцевали, а когда я бросала собираться на шабаш и заходила на кухню, заставала их целующимся и до одури счастливыми. И была счастлива вместе с ними. Боль обожгла руку, и я задумчиво посмотрела на прорезанную ножницами кожу. Лепестки тканевых цветов вмиг окропились кровью из нежно-розовых став алыми. Я полезла за баночкой лечебной мази, которая стояла тут же на полке, но поврежденная рука соскользнула со стола, на который я опиралась. Стул подогнулся подо мной, и я навзничь полетела вниз, до смерти напугав Григория. Кот зашипел, а я залилась истеричными слезами, прижав кровоточащую ладонь к груди и марая домашнюю рубаху. — Ну почему же, Гриня? — задыхающееся вопрошала я. Губы мои неконтролируемо дрожали, как и все тело целиком. — Почему же все так? Я не понимаю… Не понимаю! И в такие моменты я вспоминала, что фамильяр — всего лишь часть меня, и сейчас он мог сделать не больше, чем озвучить мои же потаенные мудрые мысли, только вот сейчас сил не было даже на них. Григорий молча свернулся возле меня калачиком, прижавшись теплым тельцем к коленке, и я зарыдала еще громче. Навзрыд, уродливо и жалко, как никогда раньше не рыдала. Выплеснуть бы все эту грязь и печаль вместе с позорными слезами, чтобы они капали на пол и исчезали в ярко-зеленом ворсе ковра, выплеснуть бы все переживания и тревоги, пролить бы их всех через край, чтобы опустошить чашу до самого дна. Без чувств. Без страха. Без привязанностей. Но это было невозможно, и я понимала это так же хорошо, как и то, что необходимо было закончить с платьем и ответить на утреннее Чунтино письмо. Необходимо взять себя в руки и напомнить самой себе, что никто кроме меня не сможет осуществить завтрашний обряд и даровать людям каплю волшебства. Осчастливить хотя бы их. Никто кроме. И я поднялась с пола, взяла склянку с мазью и заживила царапину, вновь сев за платье. В этом же не было ничего сложного — склеить себя по кусочкам и справиться со всем одной. Абсолютно ничего особенного. И завтра я пройду обряд Каравайчика тоже — совершенно одна.***
Чай уже остыл, а Радмила Еремеевна не спешила появляться. Мы с Риммой сидели в холле университета вместе с другими ведьмами, которые сегодня отправляются на шабаш, и ждали наставницу. Подруга пройдет обряд Каравайчика только в следующем году, но сказала, что с большим нетерпением ждет, когда же его пройду я. За нами никогда не наблюдалось такое, чтобы мы молчали уже несколько минут, но когда я упомянула Ярса и завтрашний день, мы обе, как по команде, замолчали. Римма с самого начала знала несколько больше, чем, в абсолюте, должна знать. Просто ей я могла доверить любое свое переживание, даже бесконечно глупое, и это все выливалась в обширные знания и целые сундуки с тайнами, которые Римма ревностно охраняла. Дальше нее моя секретная информация никуда не просачивалась. Даже когда Ярс ушел той ночью, первым делом я написала именно ей, сама до конца особо не осознавая, что произошло. Подруга, словно ощутив мое замешательство, легонько толкнула меня в плечо, словно напомнив о своем надежном присутствии. Я мимолетно улыбнулась, теребя рукава пальто, и судорожно вздохнула. Этот день начался с пригоревших блинов и разлитого какао, да и хвостатая бегония в придачу разбуянилась и из вредности бросила в меня комок сырой земли. В общем, получила я с утреца пестрый букет отборной бодрости. То ли еще будет. Но не успела я развить эту тему, как прямо из воздуха появилась статная фигура старшей ведьмы, и мы разом подобрались, приветственно привстав. — Итак, дорогуши, — громко начала она, отряхнув полы дорожного платья. — Через минуту я открою переход в Лунное Ущелье. Все готовы? — ответом ей послужило почти стройное «да». — Вот и ладненько, — ведьма хлопнула в ладоши и широко улыбнулась. Радмила Еремеевна славилась высоким ростом, выразительными карими глазами и темно-русыми космами, которые доходили ей аж до поясницы. Ходили слухи, будто она была метаморфом, как и я, но все это так и осталось слухами. Никто никогда не видел, чтобы Глава Уральского ковена меняла облик. Даже белое пальто и красный клетчатый шарф, похоже, были с ней с самого рождения. Я мимолетно усмехнулась, поудобнее перехватив холщовую сумку, и глянула на восседавшего на плече Григория. Фамильяр прищурился, но ничего не сказал, да и царившее молчание мне и ему более чем нравилось. Собравшиеся в холле молодые ведьмы окружили свою наставницу в ожидании открытия перехода, и я вместе с ними затаила дыхание. Я бываю в Лунном Ущелье каждый год начиная с пятнадцати лет, но всякий раз чудесен, как первый, словно я опять стала маленькой ведьмочкой, для который весь мир — в диковинку. Ведьмочкой, которая только-только обзавелась фамильяром-котенком и получила в подарок мамину метлу. После Каравайчика мне разрешат сделать свою собственную из Старого Дуба, в котором и будет проходить сам обряд. Многие сотни лет уральские ведьмы делали из его древесины метлы, и я не стану нарушать традиции. — Приготовьтесь, милочки, — вновь объявила старшая ведьма, и я обратилась в слух. — Заходим по одной и не толкаемся. Так, сначала звездочки этого года, — проговорила она, имея в виду тех, кто сегодня будут проходить обряд, и мигом нашла меня взглядом. — Вперед-вперед! Ни для кого не было секретом, что Радмила Еремеевна нянчилась со мной больше прочих и, пожалуй, в особой степени никого это не напрягало, в том числе и меня. Самой способной из ее учениц я никогда не было, но отчего-то ее внимание было сосредоточено именно на мне. И пусть так, в большинстве своем это абсолютно ничего не решало. Под ободряющий взгляд Риммы я подошла к открытому порталу и заглянула внутрь, увидев зажженные праздничные огни по ту сторону, снующих туда-сюда фавнов и дриад, и окончательно успокоилась — Каравайчик в этом году будет таким же, как и всегда. Я зажмурилась и сделала шаг вперед, а открыв глаза, увидела накрытые столы и широченный ствол Старого Дуба. Ну, здравствуй, Лунное Ущелье.***
Фавны, или как они сами себя называли — сатиры, были коренными жителями Лунного Ущелья, его хранителями и защитниками. И когда люди открыли на них охоту, ведьмы помогли перенести это место в Магический мир, взамен попросив разрешение проводить здесь обряд Каравайчика, на что получили незамедлительное согласие. Фавны и дриады были благодарны за спасение, как и множество других существ, от которых в мире людей остались только мифы и сказки. Раньше человечество чтило своих божеств, но со временем увидело выгоду в их существовании. Я думала об этом сидя за одним из праздничных столов и лениво пила ягодный морс, заботливо принесенный Энеем, молодым фавном, с которым я водила давнюю шестилетнюю дружбу. Сейчас он отплясывал вместе со своими братьями, время от времени бросая на меня вопросительные взгляды. Обычно я танцевала вместе с ними, но уж слишком сильная дрожь меня взяла в преддверии скорого обряда. Мне было нестерпимо страшно, пока все вокруг веселились и пели. Римма сейчас была со своими сверстницами, которым обряд уготовлен только на следующий год, ведь Радмила Еремеевна наказала, чтобы все разговоры были уже после торжества. Одиночество снедало изнутри, и никакой морс не казался умопомрачительно вкусным, как это было обычно. И, словно бы в ответ на мои мысли, Эней выплыл из общего хоровода и направился в мою сторону, звонко отбивая копытцами по каменной тропке. — Тебя и не узнать, Дорофея, — протянул он, тряхнув козлиными рожками. Его темно-зеленые глаза обеспокоенно округлились. — Печалью веет издалека. — Не печалью, а волнением, — поправила я, нервно усмехнувшись. — И печалью тоже, — упрямо мотнул головой фавн, плюхнувшись возле меня на траву. — Может, и ей тоже, — нехотя согласилась я, протяжно вздохнув. Разговор явно не ладился. — Я поссорилась кое с кем, — шепотом проговорила я, словно это было самой страшной из тайн. — С родителями? — Эней прищурился и получил в ответ моток головой. — С возлюбленным? — Да и ссорой это не назвать, — я чуть отвернулась, чувствуя, как все внутри переворачивалось и скручивалось. — Скорее уж недомолвкой. — Так почему бы все не решить? — удивился фавн так искренне, словно и правда не видел в этом смысла. — Если бы все было так просто, — я нахмурилась, внимательно следя за колебаниями эмоционального фона. — Здесь смысл не в решении, а в понимании. И я абсолютно ничего не понимаю. — Ты всегда можешь спросить, Дорофея. В этом и будет смысл всей любви — в умении спрашивать и узнавать, принимать и понимать. Все же так просто, как праздничные огни сосчитать. Гляди! — он показал куда-то вверх, и я послушно подняла голову, невольно улыбнувшись. Ярко-желтые и сочные оранжевые фонари пестрыми гирляндами исполосовали небо диковинным узором, словно особо крупные звезды. Их было бесконечное множество, но все же сосчитать можно было, если быть крайне усидчивым. Я вновь посмотрела на Энея и неожиданно поняла смысл его слов, снова улыбнувшись. Удивительные существа эти фавны, мудрые и беззаботные в равной своей степени. Только я успела об этом подумать, как сатир схватил меня за руку и потянул во всеобщий хоровод веселья и радости, предлагая забыться. И я согласилась, исчезая в омуте неиссякаемого счастья. Платье мое взвивалось в воздухе черными крылами, фиолетовые волосы с золотыми прядями подпрыгивали в такт резвым движениям, и сердце мое замирало от восторга. Я вдруг вспомнила, ради чего жду Каравайчик каждый год — ради того, чтобы почувствовать себя ведьмой, в распоряжении которой на эту ночь находится все Лунное Ущелье целиком. И это было по-настоящему волшебно. Эней все крутился возле меня, а я вдыхала разнообразные ароматы этого праздника и тонула, тонула, тонула, ощущая, как эмоциональный фон постепенно приходил в норму. Я чувствовала на голове приятную тяжесть пионового венца, а в сознании слышала убеждения, будто сейчас была готова противостоять целому миру. Возможно, это было самой правильной правдой из всех имеющихся. — Дорофея, пора, — откуда-то послышался на удивление четкий голос Радмилы Еремеевны, ничуть не приглушенный шумом веселья, и я заозиралась по сторонам. Старшая ведьма ждала меня поодаль и внимательно наблюдала за моими плясками. Наскоро простившись с сатиром, я бросилась в ее сторону разгоряченная и до беспамятства счастливая. Но под строгим взглядом наставницы пришлось в обязательном порядке привести себя в надлежащий вид и придать своему внешнему облику какую-никакую серьезность. Все-таки пришло время моего первого обряда, посвящающего меня в ведьму, а это не шутки. Проскользнула мысль о том, что я грезила отметить этот день вместе с Чунтой и Ярсом, родителями и братьями, чтобы только улыбки были за семейным столом. Но быстро отмахнулась от нее, сосредоточившись на нынешнем. — Закрой глаза, милая, — попросила ведьма, и я послушно зажмурилась, чувствуя, как напряглись пальцы рук. Я всю себя отдам этому дню, я подарю людям все свое волшебство до крупиц. «Но разве ты не должна дарить свою магию тем, кого так сильно любишь?» — вдруг спросила наставница в моих мыслях, а я от удивлении приоткрыла рот. «О чем вы?» «О том, что твоя бабка предала свою любовь и выбрала простой люд, обрекла на страдание самого дорогого ей человека. Так ли хорошо быть беспамятным альтруистом?» «Но ведьма может быть возлюбленной лишь наполовину…» «Вздор, Дорофея, сущий вздор. Забудь об этом. Сейчас неважно это», — оборвала меня Радмила Еремеевна, и ее голос, даже звучавший лишь в сознании, был холодным и строгим. «К чему все это?» «Сейчас сосредоточься на ином, моя милая. На том, чтобы защитить тех, кого ты любишь. Настоящая ведьма прекрасно должна знать, кому отдаст всю себя без остатка. Открой глаза». И я открыла, ныряя в омут непроглядной тьмы. Но когда силуэты мебели и обшарпанных стен стали более отчетливыми, я узнала старый Ярсов дом. А потом услышала болезненные стоны самого его хозяина.
Примечания:
Следующая глава — последняя, плюс эпилог.
