explosivae mixtum

prius

Вспоминать по крупицам каково это — чувствовать штиль в душе с проблесками солнца — было трудно и волнующе. Оказывается, дни могут проходить без зудящего фантомного раздражения и даже приносить радость. Наблюдать за сменяющимися эмоциями на чужом лице — любимое занятие. Кошачьи глаза мило жмурились от настойчивых лучей, пока их обладательница экспрессивно рассказывала историю. Рики попивал через трубочку сок, невольно улыбаясь. — Хэй, Ки, ты не слушаешь. Верно, тяжело избавиться от привычки уходить глубоко в себя. Особенно, когда это срослось с тобой, стало частью твоей личности. Занимать позицию наблюдателя удобно, комфортно. Анализировать округу, держа беспристрастное лицо — нечто родное; что-то, от чего больновато избавляться и даже опасно. Но ведь эту черту можно приспособить, модернизировать под новый уклад жизни. Когда ты выбираешь наблюдать не потому, что страшно, а потому что ситуации лучше всего подходит данное решение. Год жизни в вакууме из слёз и горечи плотно оставил отпечаток — так просто прощаться со способами, помогающими не провалиться глубже в яму пустоты, Рики не хотел. И… Акико. Эта девчонка, которая пробилась сквозь толщу мутной воды сознания и протянула руку. Крепко вцепилась и, не спрашивая, вытянула в реальность — ту реальность, где солнце светит всем одинаково, где ты — часть потока продолжающейся жизни. Упрямая девочка показала и доказала: может быть по-другому. Рики и сам не понял, как начал позволять ей находиться рядом. Совместные обеды, беседы, в которых по большей части инициатором выступала Акико. Несмотря на свою разговорчивость и активность в моменты нахождения на крыше, она молчала. Двое смотрели на вулкан, и молчание это сближало больше, чем тысячи слов. «Молчать о многом» — вот оно; и второе значение здесь уместно тоже. За их непродолжительное общение, то есть — чуть больше двух месяцев, Рики не поднимал тему о своих душевных демонах. Почему же нет? Акико ведь хорошая, она поймёт — ну, после гневной тирады, о держании всего в себе, конечно. Он предчувствовал такое её поведение, но это было простое проявление заботы девочки, и никаких обид мальчик не испытывает. В этом и суть, Акико — чистое небо, тёплый луч, спасение от пустоты. Обременять своими очерняющими мыслями её не хотелось совсем. Каждый раз, когда она подводила разговор к состоянию Рики, он сам предпочитал не отвечать либо говорить, мол, сейчас мне хорошо. И не ведь не лгал, потому что рядом с ней, хрупкой, но напористой девочкой, чьи раскосые глаза напоминали шкодливую кошку, он чувствовал себя живым. — Извини, задумался. Повторишь? Акико смиренно вздохнула, махнув рукой. — Да неважно. А вот… о чём думал ты? — упаковка сладких крекеров со вкусом клубники разорвалась, и брюнетка отправила одну печеньку в рот. Смотря в эти заинтересованные глаза, Рики даже хотел поведать правду своих мыслей, но… не станет. Но скажет кое-что не менее интересующее душу. — Мне любопытно, почему ты так отчаянно хотела дружить со мной? — взгляд Рики глубокий, местами взрослый не по годам, что и зацепило впервые Акико. Ей хотелось узнать скрывающуюся личность за маской. Интерес — перво-наперво. — Ты выглядел одиноким. Мне казалось, ты страдаешь, — но и это было правдой. — Я хотела помочь, ведь видела твой немой крик. А причин не помогать было столько же, сколько и причин сделать это, — она улыбнулась, являя взору ямочки, и подняла голову к ясному небу. Отливающие смолью волосы слегка развивались на ветру, открывая тонкую шею. Рики хотел бы уметь фотографировать, только моргнув, чтобы запечатлевать такие моменты, как этот. — Ведь… я так же одинока. Глаза её — щёлки то ли от вновь вышедшего из-за редкого облака солнца, то ли от яркой улыбки, озарившей лицо. Сердце болело. Осознание похожести действовало не совсем так, как хотелось бы. Она не должна была страдать. Почему пустота съела её тоже? Рики был готов забрать чужую боль на себя, только пусть Акико не слышит этого эха в груди. Та, кто развевала дымку тьмы в душе; та, кто наполняла жизнью, просто находясь рядом, не заслужила испытывать такую боль. — И ты продолжаешь улыбаться, — Рики в душу лезть не станет, покуда сам не будет готов излить свою. — Почему? — Дурак, — добрая усмешка, глаза в глаза. — Без радости сойти с ума можно. Вот я и радуюсь всему, а мелочам — особенно. Тем более, теперь, — девочка достала из пачки круглую розоватую печеньку и протянула мальчишке, — со мной ты. Я больше не одна.

«Мы больше не одни».

Рики завороженно смотрел на сладость в коротких пальчиках и, улыбнувшись, принял её. На языке крекер таял, оставляя привкус сахарной клубники. И, пожалуй, сейчас Нишимура Рики мог бы назвать себя счастливым.

***

Брюнет не знал, чем заслужил такую удачу, но с того дня, когда Акико увидела следы на теле, побои прекратились. И нет, не потому что Юта стал добреньким, а по причине отъезда. Вот уж куда — вопрос. Да и плевать, главное — его нет, а шестёркам без главаря делать нечего. Несколько месяцев — тишь да гладь; увечья давно зажили. Рики отвык видеть свои рёбра без синих пятен, что так-то страшно, но это реалии мальчишки, и он в них существует жил. И пока не знал, что будет чувствовать, снова увидев знакомое угловатое лицо. Однако точно не подставится под удары. Не даст своему маленькому Неверленду затонуть в безжалостных водах из-за собственной никчемности. Где, казалось Рики, выбора не было — тот всегда находился в опциях, но мальчик сам закрыл для себя пути выхода. И понял он это не из разговоров с Акико — тема как-то умалчивалась. Понял просто из-за времени, проведённого с ней. Не хотел больше испытывать боль. Хотел жить — бок о бок с личным Солнцем. А главное же светило нещадно. Все спасались от жары в школе или под ветвями дворовых деревьев. Один лишь брюнет стоял под прямыми лучами у входа в здание. Светило теперь дарило тихую радость, ведь напоминало о его сестре — только обличие у той человечье, с кошачьими глазами. Потому жара не ощущалась невыносимо — предвкушение снова увидеть Акико перекрывало любые неприятные чувства. Он привычно ждал её после своих занятий, а она же выходила позже: помогала учителю. Активистка, что уж взять. Июль доходил до своей середины — каникулы не за горами. Рики не мог до конца осознать, что проведёт летние дни с кем-то, помимо полуживой версии себя в стенах дома. В их планах расписана чуть ли не каждая деталь: обойти места в городе, в которых не бывали; просмотреть фильмы, устроить пикник под ночным небом, встретить рассвет. И ещё много разного было в нескончаемом списке. Сорок дней обещают быть насыщенными, и приятное ожидание наполняло сердце. Рики слегка нетерпеливо поглядывал на смартфон и нахмурился. Времени прошло достаточно, неужели задерживается? Зайти внутрь стоило — даже просто для того, чтобы скрыться от солнца, а то радость радостью, но потеть не шибко приятно. В коридоре было прохладно, почти никого. Подросток направился медленным шагом к кабинету их учителя. Если что, может и помочь. Поднимаясь по лестнице, услышал девичий смех, быстро настигнувший сверху и также минувший сбоку; чувствовал приторный запах духов. Девочка с короткими волосами обернулась, прерывая беседу с подругой. Она колебалась, пока наблюдала за высокой фигурой, которая удалялась выше по ступеням. — Рики-сан!.. — голос неуверенный, а когда брюнет повернулся, она и вовсе стыдливо поджала губы. В глазах мальчика немой вопрос сопровождался поднятой бровью. — Там… эм… — она нервозно теребила края юбки, посматривала то на подругу, то снова на Рики. — Юта. Объявился. Но это ладно. Любопытно другое. — Зачем ты мне это говоришь? — склонил голову, искренне не понимая. Внезапно решила проявить… заботу? Предупредить? Всё это время им было всё равно, так что же это? Совесть взыграла, только вот не за чем. Их вины здесь не было. Рики тоже не стал бы вмешиваться, ведь если силёнок своих не хватает, то хуже сделаешь другому или себе. Учитывая влияние семьи Юты — предпринимать меры затруднительно. Девчонка рассматривала с плохо скрываемым удивлением. Когда одноклассник успел так измениться? Смотрел прямо в душу угольными омутами, а раньше такого прямого контакта никто не добивался. Японка встряхнула головой. — Просто… будь осторожен, — пожав неловко плечами, кинула последний задумчивый взгляд, и девочки продолжили движение вниз. Ах, вот как. Коротко и по делу, в которым скрывалось много невысказанного. Рики примет этот жест запоздалой заботы и мысленно поблагодарит. Хоть мучитель сейчас не пугал, но тревожный скрежет на обратной стороне рёбер побуждал ускорить шаги, переступая через одну ступень. Странное предчувствие стремительно завладело сознанием. Брюнет быстро нашёл нужный кабинет, нетерпеливо распахивая дверь. Сердце стучало нервно и не успокаивалось, замечая в помещении только учительницу, которая непонимающе хмурится. — Рики-сан? Ты что-то… — Где Акико? Женщина поправила очки и знающе улыбнулась. — Ох, голубки. Помню, в своё время было… — Прошу вас, сэнсэй, — пугающие нотки мольбы в голосе заставили учителя прерваться. — Где она? — Да минут пять назад вышла, — растерянно проговорила, откладывая бумаги. — Чёрт. Спасибо! — не дожидаясь продолжения, Рики хлопнул дверью. Значит, разминуться они никак не могли: лишь одна лестница вела прямиком к главному входу от кабинета, где обычно ждёт друг, и обходить не имело никакого смысла. Где же она? Он не хотел допускать мысль, игнорировал её старательно, что случилось нечто плохое. Рики мог быть стрессоустойчивым, если это касалось исключительно его самого, но вот если это беда с близкими, нервы становились хрустальными. Коридоры казались нескончаемыми. Тревога душила всё сильнее, отдавая дрожью на кончиках пальцев и в ногах. Нишимура молил всех богов, чтобы интуиция ошиблась, чтобы все его больные домыслы оказались разыгравшейся фантазией. Он уходил глубже в школьные лабиринты и в знакомую чёрную дыру своих (не)чувств. Остановился из-за недостатка кислорода в истощённых лёгких, будто пронизанных иглами. Худое тело присело на дрожащих ногах, руки оказались в чуть влажных волосах, оттягивая до боли. успокойсяуспокойсяуспокойся

«Мозг — твой друг и враг твой»

Слова, однажды произнесенные Акико, так вовремя всплыли в хаосе мыслей. Наше сознание скорее затопит нас, а не поддержит. Сыграет в злую шутку, а не успокоит. Спасти себя можешь только лишь сам. Или она. Даже сейчас Рики вытянули из кокона нестабильности её слова. Двигайся. Вставай. Ищи. Брюнет сделал глубокий вдох и протяжный выдох, медленно поднимаясь. Запихнул дрожь глубже внутрь, запер слабость на ключ. Неведомое вело его вперёд. Один поворот направо. Стремительная поступь — до слуха доносятся голоса. Нишимура сорвался на бег. В голове пустота. Действия на каких-то рефлексах или даже инстинктах. Добежав до конца, завернул и прислонился ладонью к железу шкафчиков. И увидел знакомую крепкую спину — рядом стояли ещё несколько ребят. Попадаться им на глаза не очень хотелось, и Рики сделал шаг назад. Но замер. Хрупкая рука в захвате чужой ладони. Смоляные волосы, показавшиеся из-за бока и зажмуренные глаза. Кошачьи. — Отпусти!.. — родной голос. Нашёл. Мальчишка не помнил, как оказался за спиной другого так быстро. Развернул грубо, бросая тёмный взгляд на сжавшую светлое запястье ладонь. Под кожей зудело, магма растекалась по телу. Глаза в глаза с живым трупом. И вспышка. Белый шум. Шум. Шум. Шум… Сильный запах заполнял ноздри, облаком оседал над мальчиком. Он чувствовал руки, обхватившие сзади. Свои же ощущаются странно. Липко. Слух прорезало отчаянным: — Рики!

modo

— Ники! Вздрагивает от двух голосов. Привычное, давно забытое имя эхом отпрыгивают от стенок черепной коробки. К спине прижимаются и тянут назад. Знакомо. Тело сзади, может быть, сильнее, как и руки, обхватившие торс. Пелена сходит с глаз. Перед ними — еле дышащий Хисын, лицо которого повернуто в сторону; налившиеся краснотой пятна виднеются на одной стороне. Кровь на его шее, щеке, на полу. Запах железа вбивается резко. — Ники… Прошу… Тихий дрожащий голос отвлекает. — А, это ты, нэко, — усмехается вовсе не весело. Ладони светло-бордовые. Сжимая их, ощущает знакомую липкость. Пальцы собирают ткань рубашки на животе. Ники чувствует чужую крупную дрожь. Снова. Конец… Кривая ухмылка на кровавых губах — всё-таки ему тоже досталось. Он поворачивает голову, чтобы его было лучше слышно. — Убери руки. Чонвон открывает зажмуренные глаза, отдирая щёку от лопатки. — Нет, — старается звучать уверенно, но голос подводит — парень сипит. Долгих пять минут старается докричаться, вот связки и не выдерживают. Вон чувствует смешок Нишимуры всем телом — чувствует напрягшиеся мышцы пресса под пальцами, лёгкую дрожь спины. — Тебе не страшно? — Страшно, — Ники пусто сверлит двор за окном, внимательно слушая. — Но страшнее тебя отпустить. — Тебе придётся. Чонвон поднимает голову и видит болезненную улыбку на разбитых губах. И в следующую секунду кто-то оттаскивает его, крепко хватая за плечи.