explosivae mixtum

— Разве ты не хочешь, чтобы всё это закончилось? Взгляд устремляется в пол. Промозглый ветер обдувает, колыша волнистую чёлку. Ухмылка трогает уголок сухих губ. — Всё? — Сам понимаешь, о чём речь. Не притворяйся. Глаза поднимаются, скользят по полу и находят конечную точку в виде сидящего на кровати парня. На шее — красноватые мазки, губы теперь в цвет потрескавшегося рубина. Чернь волос в беспорядке, а глаза — тёмное море чувств. — Может, и вправду стоит закончить всё… — Смотрит на свои руки и сжимает ладони. Долгая пауза сразу даёт понять об этом «всё». — Не смей, — Чонвон вскакивает с простыней, хватая Ники за запястья, и соединяет взгляды. — Не смей говорить такое. Мы поможем тебе. Я помогу. Пухлые губы трогает печальная улыбка. Ранка трескается — расцветает алая бусина крови. Кулаки разжимаются, и ладони аккуратно касаются чужих запястий. Мурашки-иглы впиваются в места соприкосновения кожи, и Чонвон сглатывает. А Нишимура наклоняется, прислоняясь лбом ко лбу. — Зачем оно тебе? В этом нет смысла, — говорит шёпотом, рисуя пальцами линии вверх по предплечью. Когда ключиц дотрагиваются, Ян давит дрожь. — Скажи-ка, нэко, почему? Ладонь окольцовывает шею, но хватка не ощущается. Захочешь — беги. Сейчас цель в другом: нуждается в ответе. И он так прост, но одновременно так сложен. — Потому что… Я… Чонвон сглатывает сухой ком, мешающий ровно говорить. Но голос всё равно хрипит и срывается от волнения. — Боюсь, — отстраняется и сквозь душевные колебания заглядывает прямо в черноту зрачков. Ники не перестаёт смотреть — только брови заинтересованно поднимает. Вон резко приближается, укладывая ладонь на грудь Нишимуры. — За тебя. В его глазах мелькает удивление с неверием. А Ян продолжает, словно наконец обретает голос скованных переживаний. И вулкан извергается — это предотвратить нельзя было. — У меня впервые такое. Впервые я переживаю за кого-то так сильно, что становится больно. — Рука на чужой груди сжимается в кулак, собирая футболку в комок. — И я не… не могу порой совладать с этим… всем, — голос подрагивает, слёзы собираются на краях век. — Я ненавижу саму мысль о таких чувствах. Но ненавидеть тебя не научился, — горячие потоки стекают по скулам, высвобождая истину. Ладонь покидает шею Чонвона. Он резко утирает мокрые глаза, шмыгая. — И смысл есть! Ты можешь жить, не страдая. Счастливо. — Ники дёргается, отступая. — Позволь другим помочь. Решимость в чонвоновых зрачках заставляет Нишимуру колебаться. Признание болезненно искреннее щемит сердце, что, кажется, перестаёт чувствовать. Но этот мальчишка касается души уже не впервые. Порой и кое-чего, что спрятано глубоко внутри. Прищур кошачьих глаз, блеск тёмных волос и улыбка, согревающая в окружающей тьме. — Станешь моим Солнцем? — Чонвон вскидывает брови с прерывистым вздохом. Вопрос обескураживает. Ники слабо улыбается, кладя руку на кулак, всё ещё сжимающий его футболку. Делает шаг, вплотную вставая к замершему Яну, и тыльной стороной ладони проводит по щеке, стирая высыхающие дорожки соли. — Хотя больше ты похож на Луну. «О чём он говорит?..» — Чонвона снова потряхивает, когда Ники берёт его лицо в свои руки, приближаясь. Целует мягко, словно извиняясь. Осторожно подхватывает под бёдра, поднимая и одаривая поцелуями-лепестками, и несёт к кровати. Вон, погруженный в горячую магму высвободившихся чувств, не чувствует холода простыней. Тело и душа, наконец, в гармонии. Ян хотел бы продлить момент, если не остаться в нём навсегда. Он прорывается сквозь негу лишь тогда, когда ощущает прохладу ветра, прошедшую по своему нагому телу. Чонвон сглатывает, наблюдая, как Ники избавляется от оставшейся одежды. Колени свести не получается: Нишимура устраивается прямо меж бёдер. Страх учащает дыхание. Парень инстинктивно хочет отползти назад, но крепкие руки мягко держат на месте. — Не бойся. Расслабься и получай удовольствие, моя Луна. Чонвон давится воздухом, сгорая там. Ощущения настолько чужеродны и смущающи, что хочется спрятаться. Внутренние стенки растягивают, распаляя поцелуями за ухом. — Хороший. — Прикусывает мочку, проникая пальцами особо глубоко и вырывая сдавленный стон из искусанных губ. — Прими меня всего, нэко. На мгновенье показывается пустота, судорожный выдох можно ловить губами. Но резкий толчок выбивает все мысли — боль током распространяется по позвоночнику и бежит обратно. В немом крике Ян стискивает чужие плечи и сжимается изнутри. — Не делай… так, — низкий стон прямо над ухом. Его губы находят чонвоновы — они дрожат. Языки сплетаются, отвлекая от боли. Ники отрывается, заглядывая в полюбившееся море на дне зрачков — оно сейчас такое тёплое, податливое. И ныряет с головой. Новый толчок вынуждает сомкнуть челюсти, Чонвон терпит разрывающее пламя внутри. С каждыми разом движения становятся всё более размашистыми, а стоны — более громкими уже от пьянящего удовольствия. — Нравится? — Нишимура замедляет темп, приближаясь к алому лицу. — Вот видишь, — он переплетает их пальцы, вжимая ладони в кровать. — Стоило только принять меня. А парень под ним тяжко дышит, смотрит из-под полуприкрытых влажных век. — Возвысься со мной, Луна моя. Ян Чонвона настигает «маленькая смерть», и он отдаётся ей всецело.