На тихой глади озера

      — Северов, чего домой не идешь? А, забыл, тебя просили… — голос вошедшего в ординаторскую Евсеева никак не поколебил уткнувшегося в телефон Артёма. Он так и продолжил лежать на кушетке, уставившись в одну точку. На экран телефона была выведена фотография их с Ариной. Улыбающихся, счастливых. Этого больше никогда не будет. Ее больше никогда не будет. Прошло уже полгода с момента той аварии. Полгода с гибели Арины…       Артём очнулся в незнакомом месте. Сознание было будто чужое, плохо поддающееся логическим размышлениям, но довольно скоро он понял, что это больница. Попытки пошевелиться вызвали приступ боли в голове и спине, что навело его на мысль о травме позвоночника. Превозмогая боль, пошевелил ногой, потом второй. Нет, тут цело. Проблемы, похоже, в голове, как всегда говорила Арина. Арина! Она где?! Что с ней?! С всё более просыпающимся сознанием мысли становились одна ужаснее другой, беспокойство нарастало, боль с каждой попыткой усиленной мозговой деятельности усиливалась. Он уснул, не сумев пересилить ее. Или отключился. Не понял и не помнил. Разум все еще был затуманен, как чужой. Его волновало лишь одно: что с Ариной.       Сколько прошло времени после его отключки и нового возвращения в этот мир, он не знал. Да и толку? Боль все так же разливалась по телу, отдавая в голову. Больше он не отключался. А хотелось. Хотелось быть где-то в небытие, там нет волнения и беспокойства, там время само собой просто идет. На вопросы о том, что с его женой, медики лишь отбалтывались, что ничего не знают. Артёму это не нравилось. Очень. Он знал этот трюк. Он хирург, вашу мать! Он сам так пациентам говорил, у которых близкие в тех же дтп погибли. Но нет! Нет, это явно не так, они правда ничего не знают! Арина не может быть мертва, так не должно быть. Он так решил, он всегда знал, что будет по-другому. Он контролировал свою жизнь, черт побери!       Его травмы оказались не такими страшными, какими казались на первый взгляд. Всё страшное было исключено проведенным обследованием. Оставались лишь ключица и ребра поломанные, черепушка сотрясенная с закрытой черепно-мозговой, еще что-то там… Это всё ерунда и быстро срастется, а Арина?..       Когда-то там пришли родители. Он потерял счет времени. Они ни слова не говорили о ней, только спрашивали, как он, перебивали каждый раз, когда он хотел спросить о жене. Артём нервничал. Это ему не нравилось. Это заставляло не спать ночами, пока медсестра вновь не вколит успокоительное или снотворное. Он не знал, что ему кололи. Он думал об Арине. Лекарство действовало, Артём засыпал. Во сне она хваталась за него и кричала, кричала, чтоб он не отпускал ее и держал крепче. И каждый раз не мог удержать. Каждый раз она растворялась в сладковато пахнущей дымке. Каждый раз он просыпался с мыслью о том, что ее нет. Что все, черт возьми, просто не говорят ему об этом!       Когда перевели в общую палату из реанимации, Артём с удивлением обнаружил, что прошло всего несколько дней. Ему казалось, что минимум неделя. Месяц. Несколько дней… Несколько дней он живет так, как не жил никогда. С таким волнением, которого не испытывал никогда. С такой надеждой на то, что он не так всё понял и с ней все хорошо… В палате все молчали. Никто будто ничего не знал об аварии, пожимали плечами. Артёму казалось, что они врут. Ему казалось, что все вокруг врут. Хотелось взвыть от бессилия. Хотелось закричать и убежать куда-то, убежать туда, где Арина. Живая и здоровая.       В один день сосед по палате смотрел новости в телефоне. Артём лежал, отвернувшись ото всех и пытаясь заснуть. Все в палате за время этих новостей узнали о задержании коррупционера, о подорожании гречки и… о той самой аварии, в которой столкнулись автобус и три легковых автомобиля. Искали виноватых и вроде бы нашли. Артём не подал вида, что слышит, а сердце замерло. Дикторша ровным, без единого содрогания голосом перечислила: «… в результате которой погибли пассажир и водитель Рено «Логан» и пассажирка Ниссан…» Дальше Артём не слышал. Сердце пропустило удар, дыхание перехватило. Ее нет. Арины нет. Тело содрогнулось. Едва слышимый всхлип. Зажмурился. Его больше нет. Его.       Уже потом он узнал, что к нему не приходили полицейские по «хорошей просьбе» отца. Его не хотели тревожить и волновать! Какая забота! А ее нет, нет! Артём сжал телефон в руке, нажал на кнопку выключения и перевернулся на спину, пустым взглядом глядя в потолок. Его больше нет. Эта мысль не отпускала его с того самого момента, как он узнал о гибели Арины. Он умер там вместе с ней. Вместо нее. Прошло уже полгода, а будто только вчера. Сегодня на улице сырой ноябрь, а не цветущий май… Сегодня он придет в квартиру, где нет ничего, напоминающего о ней. Он съехал с той квартиры, не смог. Даже кота больше нет в его жизни. Он слишком напоминал о ней, не давал заснуть, ложась рядом и жалобно мяуча. Артём слышал в этом мяуканье вопрос, где хозяйка. Скидывал кота с кровати, накрывал голову подушкой, чтоб не слышать этого. Он не смог… не вытерпел.       — Игорь Михайлович… — держа в руках переноску с забившимся в угол и недоверчиво озирающимся Плутоном, Артём вошел в квартиру. Тишина. — Алиса?       Никто не отозвался. Он не был здесь с того момента, как приезжал к Арине на кладбище, после того как вышел из больницы. К могиле его тогда отвела Алиса. Игоря Михайловича тревожить не стали, он и так до сих пор не оправился, а что уж говорить о том времени, когда прошло несчастных несколько недель… Артём не знал, как его здесь примут. Считают ли убийцей Арины. Ему было больно общаться с ее родственниками, им — с ним. Может, потом, когда станет легче, но не сейчас, спустя два месяца. Сейчас ночами ломало кости, а утром в горле свербило от послевкусия периодически приходящих повторяющихся снов — всё тех же, где Арина просила удержать ее.       К нему вышла Алиса, заплаканная, пытаясь утереть слезы с красных глаз, перевела взгляд на переноску с Плутоном и всхлипнула. Арина очень любила его… Забрала его совсем котенком, когда поехала учиться, чтоб не быть одной. Постоянно рассказывала что-то про него, он был для нее лучшим другом. Кошки живут меньше людей, но Плутон есть, а Арины нет.       — Я не смог, — прохрипел Артём, передавая Алисе переноску.       Не глядя на Артёма, Алиса приняла переноску, расстегнула ее и достала оттуда кота. Прижала к себе Плутона, потерявшегося в пространстве и лишь непонимающе глядящего на хозяина. Это больше не его кот. Он никогда не был его котом. После гибели Арины Плутона как подменили: он постоянно путался под ногами Артёма, постоянно сидел возле него и ластился к нему, жалобно мяуча. Он был с ним везде, даже скребся под дверью, когда тот был в ванной. Это продолжалось изо дня в день. Так не могло продолжаться дальше. Сегодня утром он не выдержал, засунул кота в переноску и поехал к родным Арины. Выбросить кота, сдать в приют, отдать кому-то другому он не мог — предал бы ее. Да и жалко, привык все же.       — Дедушка… — прижимая кота к себе крепче, потупив взгляд, пробормотала Алиса. Артём поднял на нее глаза. — Утром с сердцем увезли… Шансов…       Алиса не договорила, уткнулась в шерсть Плутона и заплакала. Артём почувствовал укол. Совести? Он не виноват в аварии. Но иногда, как и сейчас, ему казалось, что он не должен был выжить, раз она умерла. Он должен был умереть вместе с ней или вместо нее. Теперь в их семье всё рушится. Он видел это по заплаканной Алисе. По обстановке в доме. В нем стояла настоящая мертвая тишина. Этот дом умер. Подкосился со смертью матери Арины и Алисы, но тогда все нашли утешение в девочках. Арине тогда было пятнадцать, а Алисе всего четыре. Нужно было растить их, вкладывать в них все ресурсы, что есть, и даже больше — еще и за мать, которая этого сделать уже не может. Арина хорошо ее помнила и иногда рассказывала Артёму что-то, но не часто. Тема продолжала оставаться больной.       И сейчас, с уходом Арины, эта надпиленная несущая конструкция рухнула, принося всё новые и новые разрушения. Отец, Игорь Михайлович, держался ради Алисы, хотя бы пытался. Понимал, что нужен ей, но не мог пересилить боль внутри. Старшая, не без греха сознаваясь любимая дочь, которая во всем помогала ему, которая вытащила его из боли после ухода жены, которая помогала заботиться о маленькой Алисе, которая ждала его с работы с ужином… ее больше нет. У него оставалась Алиса, но… один человек не может заменить другого.       Игорь Михайлович так радовался, что дочка выходит замуж. Артём ему сразу понравился. Да и то, как на него смотрела его Арина; то, как он на нее смотрел — говорило красноречивее всех слов. И жили они потом хорошо, приезжали по мере возможностей, Ариша никогда не жаловалась и не выглядела несчастной в браке. Это вселяло веру в то, что всё будет хорошо в их семье, что и у них, даже после такой трагедии, есть право на счастье. Вскоре планировал отправить Алису учиться поближе к Арине, под каким-никаким присмотром; идея с Питером ему совсем не нравилась — далеко.       Он не винил Артёма в случившемся, понимал, что тот и сам пострадал, чуть не погиб и сделать в момент аварии ничего не мог. Но отчего-то не получалось долго с ним видеться, что-то мешало внутри. Потом, когда будет не так больно. Примерно то же самое испытывал и сам Артём.       — Алиса… — из комнаты вышел Игорь Михайлович. Лицо было абсолютно безэмоциональным, замершим в одном положении. Он наткнулся взглядом на Артёма и снова обратился к Алисе, — дедушки больше нет.       Алиса выпустила Плутона из рук, сглотнула и вышла из комнаты, закрывшись в ванной. Скоро Артём услышал, что она включила воду, сквозь шум которой доносились всхлипы. Игорь Михайлович молчал, с каким-то теплом и одобрением глядя на Плутона.       — Игорь Михайлович… — Артём нарушил тишину. — Помощь нужна?.. Деньги…       — Не надо, Артём, — по-доброму отмахнулся тот и сел в кресло. — Правда не надо.

***

      Домой он ввалился под вечер с бутылкой водки, которую осушил в одного. Он был теперь совсем один. В квартире не было ни одной живой души. Только он. Он наливал в рюмку снова и снова, изредка закусывая. Он не виновен, но он виноват. Виноват, что не поторопил Арину. Виноват, что не ехал быстрее или медленнее. Виноват, черт подери, что жив остался! Когда водка кончилась, а остатки здравого смысла растворились в ней, Артём обхватил голову руками, чувствуя, как по щекам текут слезы. Сжимал голову, волосы, стискивал зубы, думая, что так станет легче. Не становилось. Просто закричал сквозь слезы. Не выдержал. Завопил. Плевать на соседей. Плевать, что ночь. Слезы всё так же катились, но уже не обжигали. Щеки тоже горели. Артём закашлялся, услышал стук по батарее. Почувствовал, что сил у него больше него. Шатаясь, доплелся до дивана и уже почти в беспамятстве упал на него.       Это был первый раз, когда он приложился к стакану. Первый раз, когда он так напился. До этого он держал всё в себе, думал, что справится — все же как-то справляются. Игорь Михайлович же как-то пережил потерю жены, но у него было для кого жить — две дочери, а он даже Плутона увез. Он один. После этого периодически заходил в магазин и на автопилоте брал бутылку водки. Так было легче. Казалось, что так легче. Сначала это было по выходным. Потом началось и в будни после работы. Хирург с трясущимися руками никого не устраивал, его старались отстранить от операций, перевести на прием. Но один раз на простейшей операции, чуть соскользнув, он чуть не перерезал артерию. Ассистировавший ему врач доложил заведующему. Разговаривать с самим Артёмом было бесполезно — это поняли уже все, но и увольнять боялись: племянник главврача.       — Тебя главный к себе вызывает, — передал пришедший сдать смену Евсеев.       — Настучали, — холодно бросил Артём и вышел, громко хлопнув дверью.       Разговор с дядей-главврачом отрезвил Артёма, как холодный душ, одной лишь фразой: «А она бы это одобрила? Что бы на это сказала Арина?» Это подействовало на него лучше всех причитаний и всхлипываний матери. Он любил родителей, но после аварии они окружили его чрезмерной заботой и вниманием как чудом выжившего. Из каких-то своих побуждений, переезжая, Артём не сказал им адрес. Будто забыл. И каждый раз, когда мама звонила, соскакивал с темы. Он хочет быть один. Ему никто не нужен.       Снова и снова повторяя в голове фразу дяди, Артём бродил по улицам, просто шел, куда глаза глядят. Сколько раз за это время на него накатывали мысли о самоубийстве — не счесть. Сколько раз, занавешивая окна, он хотел закрыть глаза и рухнуть вниз. Сколько раз, идя по улице, он думал броситься под машину. Он не смог. Он слабак. Он все еще живой, но его уже нет. А сейчас таких мыслей не было. Он должен жить. Для нее и за нее. Прокручивал в голове, что бы сказала она, увидев его сейчас таким: несвежим, с щетиной и грязными волосами, с потухшим взглядом и нежеланием жить. Что бы она сказала? Она бы начала ругаться. Это точно. Она бы сказала, что он дурак, что так попусту тратит подаренную случаем или судьбой жизнь. Она бы взяла его за плечи, уставилась разъяренным взглядом в его голубые глаза и приказным тоном сказала, что он должен жить. За них двоих. Артём глянул на безымянный палец правой руки, где поблескивало кольцо: она с ним, он ее не отпустит. Может, именно это она имела в виду тогда?       Уже в темноте он сидел на качелях в каком-то неизвестном дворе и думал о ней. О том, что ему дана жизнь, чтобы прожить ее за двоих. Что она бы не одобрила. Словно придя в себя, несколько раз зажмурился и открыл глаза, огляделся, почувствовав что-то, заполняющее ту пустоту внутри него. Так нельзя. Так продолжаться не может. Встал с качелей и пошел, пытаясь понять, где он находится и в какой стороне его дом.       — Северов, ты меня слышишь? — Влад Евсеев толкнул его в бок и уставился широко раскрытыми глазами.       — Владик, ты чего на меня смотришь, как на инородное тело в прямой кишке? — повернув голову в его сторону, пробормотал Артём и рывком сел.       Евсеев повторил мину Артёма и фыркнул. Несмотря на то, что они были однокурсниками и сейчас работали вместе, на одинаковой должности, Артём чувствовал себя словно выше и значимее, не обращая внимания на Влада. Он и по учебе его слабо помнил. Какой-то… не выделяющийся, высокий, худенький, чернявенький, с книжками бегал вечно — вот и всё, что запомнилось Артёму. А вот на работе хорошо запомнилось, что именно Евсеев тогда нажаловался главному на него за косяк на операции. Технически, был прав, операционная — не место для глупости. Но вот в голове так и сидело, что это был Евсеев, нет-нет, да называл его «стукачком».       За спиной Артёма давно шептались. И что не вылетел еще только благодаря дяде (в чем была доля правды), и что в аварии виноват он, и про Арину что-то говорили. Но никогда не попадался ему Евсеев в числе сплетничавших, которые резко замолкали и расходились при виде него, а он корчил рожи и нагло ухмылялся им в ответ. Когда медсестры нагло задирали нос, мол, что, разве можно так себя запустить, Влад как-то вступился за него, сказав, что он потерял жену и ему нужно время. Артём сам это слышал и даже как-то смягчился к Владу, которого после случая в операционной подстегивал каждый божий день. Он понимал, зачем и почему он это сделал. Больше из… вредности, что ли.       — Тебя главный к себе вызывает, — слово в слово повторив слова двухмесячной давности, сказал Евсеев и отошел от Артёма.       Артём рассмеялся, сквозь смех проговорив: «Че, опять что ли? Щас-то что? Не, ну сейчас точно уволит. Помирают и генеральские сынки, » — отдав честь, поднялся с кушетки и, продолжая смеяться, вышел из ординаторской. Влад пожал плечами и пошел переодеваться.       — Не, ну я не пил… — только захлопнулась дверь в кабинет главврача, с порога выпалил Артём в свое оправдание. — Ну в этот раз реально ложь и провокация, дядь, — отодвинул стул и сел, сложив руки в замок на столе. — И вообще, почему нельзя мне позвонить и вызвать к себе? Что за посыльный в лице Евсеева?       — Я тебя не за тем позвал, — главврач повел плечами, будто поудобнее обустраиваясь в широком халате, — тут нам сверху спустили две путевки в загородный санаторий. Ну, вот, ты у нас по состоянию здоровья нуждаешься в реабилитации, — только хотел Артём рот открыть, как его перебили, — и не спорь! Я уже твоей матери обещал, — Артём приподнял бровь, подсчитывая урон, если он не поедет, повел нижней губой и согласно закивал.       — Ладно, допустим. Внеочередной отпуск и всё такое. А второй кто?       — Я остановился на кандидатуре Владислава, — Артём ударил ладонями по коленям, догадываясь, какую фамилию хочет назвать дядя, — Евсеева.       — Ну не-ет, — протянул Артём, — у нас что, два врача в больнице? — он догадывался, что Евсеева туда посылают засланным казачком, который бы следил (ну или просто приглядывал аки нянька) за Артёмом, а при малейшем отклонении от вымеренной родней нормы сообщал дядюшке, а тот матушке. А Евсееву честь, хвала и премия, а то и повышение.       — Ты споришь с решением главврача?       — Никак нет… — пробормотал Артём. — Могу идти? — и, получив утвердительный кивок, вышел из кабинета, сжав кулаки. Ну ничего, кто кого, Евсеев.