На тихой глади озера

      Старенькая «Гранта» Влада остановилась на парковке около одного из корпусов санатория. Артём вышел из машины, потянувшись и разминаясь после долгой дороги. Это однозначно было лучше, чем тащиться электричками и автобусами. А тут — закинул сумку в багажник и сиди себе спокойно на мягком сидении, в окошко поглядывай. Влад открыл багажник, молча вытащил свою и Артёма сумку, захлопнул багажник и, взяв свою сумку, пошел к стоящему перед ним зданию. Артём посмотрел ему вслед и протянул: «Н-да…»       Несколько раз Влад пытался заговорить, найти общие темы, но Артём не особо был предрасположен к общению, в каждом слове искал подвох, казалось, что любой вопрос Евсеева — вопрос его родни. Всё, что делал тот в его сторону, буквально всё. Тем не менее полностью игнорировать его было тоже как-то… некрасиво, неправильно? И вот стоило речи зайти о новом хирурге в отделении…       Почему-то Артёму казалось, что Влад хорошо к нему относится, едва ли не друг ему стал, на что последний в голос рассмеялся: «Да я этого Рыжевского терпеть не могу, выскочка, не более. По-любому блатной, как ты… ой», — Влад замолчал; Артём, вскинув бровь, повернулся к нему, одной рукой подперев подбородок, а второй показывая жестом, мол, «ну-ка, ну-ка, продолжи мысль».       Влад замялся, нервно подергал рычаг скоростей. Артём видел, как у него заиграли желваки под скулами, как он напрягся, то ли не зная, то ли опасаясь: а можно ли говорить при племяннике главного о том, что он тут по блату? Артёма порядком забавляло, когда кто-то начинал считать его блатным. Он попал в ординатуру по направлению — но разве вне конкурса? Он сам отучился, сам сейчас работает, и дядя не страхует его на операциях. Конечно, поперли бы, наверно, не будь тот главным, но тоже толика сомнений билась: врачей и так недобор, работу хирурга не каждый выдерживает, кто-то постоянно увольняется. Так что, может, и держали бы, чтоб дыру в кадрах не создавать. Он получал ту же зарплату, ни рублем выше. Так в чем его блат? С чего черт возьми все взяли, что у него золотая ложка во рту?!       С этим Артёму частенько приходилось сталкиваться. Изначально его побаивались: вдруг стукач. О каких-то своих «махинациях» с графиком, внеплановых собантуях, опозданиях и прочем старались не распространяться при нем — кто его знает, человек новый, да и непростой. Артём видел это, чувствовал и иногда рассказывал о наболевшем Арине. Она одна знала его настоящего. Ей одной было плевать, кто его семья. Она знала его. Она знала, кто он, и понимала, что ему тяжело так жить. В универе он был душой компании, весельчаком, не так уж серьезно относящимся к учебе. А тут… как чумного в нем увидели, ей-богу.       — Ну… у тебя дядя главврач.       — А батя машинами занимается. Почему у меня был подержанный «Ниссан», а не новая «Мазда»? — фыркнул Артём и уже под нос себе пробормотал: — И живу я в студии на двадцать пять квадратов.       — Я не то имел в виду.       — Это ты вроде с моим дядькой спелся, стукачок, — отвернувшись к окну, буркнул Артём. Это человек, который будет сливать обо всем его дядюшке, называет его блатным? Да пусть лучше он блатным будет, чем подлизой и подхалимом.       — Чего? Слушай, завязывай, ты тогда человека чуть не убил, а перегаром от тебя несло так, что и никакого наркоза не надо. А тебя послушать, так я каждый твой косяк доносил. И если ты так думаешь, то я нихрена не разбираюсь в людях, а твою задницу я сколько раз прикрывал, между прочим! — Влад обиженно включил музыку погромче, показывая, что слышать больше ничего не хочет, да и вообще: едет в его машине и его же оскорбляет! Причем беспочвенно!       Дальше ехали молча, не проронив ни слова. Артём гонял мысли: а прав ли он в своих подозрениях насчет Евсеева? И что значит то, что он прикрывал его задницу? Когда? И было ли такое вообще? Косяки у Артёма в последнее время водились — чаще организационного плана, но водились, и неужели Евсеев прикрывал его? Ладно, выяснит это за время отпуска, времени полно, а любопытство распирало.       Артём взял свою сумку, одиноко стоящую около машины, и двинулся к трехэтажному зданию. Евсеев зашел туда и не вышел, значит правильно зашел. Санаторий им достался один из самых простеньких в области, ну а чего следовало ожидать от дармовых путевок бюджетникам? И на том спасибо. Место с названием «Адамант» располагалось на берегу озера, которое и считалось тем самым алмазом, но почему — кто его знает. То ли вода какая-то целебная, то ли место просто красивое, но перед тем как исследовать местные сокровища, Артёму следовало зарегистрироваться и хотя бы закинуть вещи в номер.       В холле сидело пару десятков таких же отдыхающих, ожидающих своей очереди. Артём сел в свободное кресло. Все вокруг что-либо обсуждали. Кто-то — оценки дочери в четверти, кто-то — движок в своей «ласточке» прогнившей, кто-то — как правильно сажать помидоры. Артём вздохнул: контингент вырисовывался… не той возрастной группы. Пока единственным, с кем он бы мог пообщаться на нормальные темы, был, как ни крути, Евсеев, которого он тоже отыскал взглядом в толпе. Влад сидел с понурым лицом — то ли от разговоров о помидорах, то ли от их ссоры в машине, и Артём склонялся ко второму варианту. Да перебесится. В крайнем случае он, Артём, потом извинится. В совсем крайнем.       Около Артёма встали трое мужчин не слишком приятной наружности. Всем около пятидесяти или даже слегка за, один из них напомнил Артёму упитанного кабанчика — среднего роста, с значительно выпирающим животом, слишком длинные брюки тащились по полу, а футболка задиралась при особо эмоциональных движениях рук, оголяя брюхо, ну а задранный по природе своей нос дополнил общую картину, и Артём подсознательно окрестил сего неприятного персонажа «кабанчиком».       — Да говорю, не было у Марка никогда жены! А тут раз — и Тая эта! Да откуда! — вещал Кабанчик, а двое мужчин, с которыми он вел диалог, лишь переглядывались.       — Борис Иваныч, ты завязывай со своими «Тайнами человечества» и РенТВ, везде заговоры ищешь, тут такой боевичок вышел… — мужчина повыше, более презентабельного вида начал вещать о том самом боевичке, полностью перетянув внимание третьего собеседника на себя.       — Да при чем тут «Тайны человечества»! Ну вы посмотрите на нее, ну по ней же видно, что недобрая она, нечисть какая-то! Мавка она. Или Морена какая*.       — Ты по-русски сейчас говорил или по-старорусски? — Кабанчика снова перебили. — Так, в общем, боевичок! — продолжил второй, а обиженный Борис Иваныч сложил руки на груди, огляделся, по-видимому, выглядывая, кому б еще на уши присесть со сказкой о Русалке.       Артём заметил, как Влад встал с занятого им кресла и направился куда-то в его сторону, хмыкнул про себя: кто бы сомневался, что в обществе садоводов-любителей и старообрядцев им придется держаться вместе. Влад, кажется, придерживался той же точки зрения, молча подошел к Артёму и присел на подлокотник кресла, держа сумку между ног.       — Я здесь свихнусь, — тихо и обреченно пробурчал он. Артём хохотнул.       — Я тут уже местных сказок наслушался, а ты?       — Вот ты знаешь, чем надо мазать спину при остеохондрозе? — иронично взмахнув руками, Влад, оскорбленный как врач услышанной профанацией, хлопнул себя по ногам, сумка с шумом брякнулась на пол. Несколько пар глаз уперлись в него. Артём зажал рот ладонью, чтоб не рассмеяться во весь голос. Ладно, Евсеев все же компания получше Кабанчика.

***

      Заселившись, Артём все же решил оглядеться. Его номер находился на втором этаже: небольшая одноместная комната со стареньким телевизором и маленьким холодильником. Окна выходили тотчас на озеро, довольно большое, красивое, по ту сторону виднелся темнеющий лес. В обзор попадала часть леса, находящегося за территорией. С видом угодили. В целом, тишина и спокойствие вдали от быстрого ритма города, недовольных пациентов, воспоминаний… Наверное, давно нужно было сменить обстановку. Дома — в квартире, на работе, просто в городе — всё напоминало об Арине, об их жизни. Тут было всё чужое, все чужие. Возможно, это правда то, что ему сейчас нужно. То, что его исцелит.       Артём небыстрым шагом шел в сторону озера. Воздух здесь был шикарный. Шумел санаторий — люди приезжали, автобусы уезжали, постоянное движение. Шныряли туда-сюда сотрудники, готовились к новому заезду. А хотелось тишины. Того самого уединения с природой и самим собой. Даже тех сказок Кабанчика о Русалках — сейчас, здесь они бы пришлись кстати. У таких мест всегда будто есть своя тайна, своя Русалка в шкафу. Местные байки прибавляли шарма, что ли. Артём подошел к озеру. Сам санаторий находился на возвышенности, а к озеру был оборудован спуск. Сейчас он предпочел остаться на этом невысоком обрыве, с которого открывалось всё величие местного Адаманта. Этот обрыв находился уже непосредственно над озером, а не его берегом, и от того восприятие только шире разгуливалось. Снизу, под тобой, совсем крошечные волны разбиваются о берег, а ты стоишь непоколебимо, и даже крупная волна не причинит тебе… Артём мотнул головой. Хватит с него мыслей о собственной бессмертности или, по меньшей мере, исключительности. Он такой же, как все.       Легкий шум воды, едва доносящийся гул оздоравливающихся и путающийся в волосах ветер… А ведь совсем недавно около такого же, но гораздо меньшего озера они с друзьями отмечали их с Ариной свадьбу…       — Что такое осень? Это небо… — Артём перебирал пальцами по струнам гитары и пытался петь «по заявкам». Пол-литра горячительного внутри — и ты, оказывается, не так плохо поешь. — Плачущее небо под ногами…       Арина со сбившейся отброшенной назад фатой подскочила, сбросила обувь и начала танцевать. Она подхватывала фату, запрокидывающуюся ей на лицо, и снова отбрасывала ее назад, смеясь. Босыми ногами прыгала на желтеющей сентябрьской траве. Легкий зеленый сарафан в мелкий желтый цветочек кружился вместе с ней, иногда поддевался ветром. Она была в нем воздушной. Той, которую сейчас подхватит струя теплого воздуха, и она растворится в ней. Той, которая так гармонично сейчас смотрится в зеленом на фоне желтеющей осени. Той, которая вне себя от счастья.       — Осень. В небе жгут корабли. Осень. Мне бы прочь от земли…       Эту песню Арина давно любила. Она навевала ей мысли о детстве, о том, что папа и мама часто слушали эту группу и именно эту песню, это была песня ее семьи и ее детства. А теперь она хочет запомнить свою свадьбу, на которой она звучала. Это ведь она минут десять уговаривала Артёма спеть. Макс как раз взял гитару, а Артём умеет играть, но не любит петь. Десятком поцелуев в щеку вопрос был решен. Сегодня им можно всё.       Друзья потянулись танцевать. Кира подхватывала фату Арины, подбрасывала ее, Соня танцевала и тянула с собой Мишу, занимающегося шашлыками. Так получилось, что запасы спиртного уже поредели, а мясо все еще вертелось на мангале. Плевать! Их день! В каком порядке хотят, в то и делают. Глаза Арины искренне светились, она отбежала в сторону и присела на полянке, где доцветали полевые цветы. «Теперь точно невеста!» — крикнула Арина, подняв над головой небольшой букетик, в котором разглядели донник, васильки и ромашки, обрамленный пушистыми хвостиками ковыля.       — Что такое осень? Это камни. Верность над чернеющей Невою…       Арина подскочила обратно к ребятам и раздала каждой из подруг по цветочку из своего букетика, который назвала счастливым. Она сама вплела им эти цветы в волосы, говоря, что теперь они точно выйдут замуж за тех, кого любят. Девушки смеялись, но не отказывались. Закончив с волосами, невеста потянула их в хоровод, где вприпрыжку подпевала словам песни. Когда она закончилась, запыхавшаяся Арина остановилась, распустила хоровод и, отдышавшись от своих танцев, подошла к отложившему гитару в сторону Артёму. Гитару тут же взял Макс и начал что-то тихонько наигрывать. Кира нагнулась к нему со спины, оперлась о его плечо, заглядывая, как он перебирает пальцами по струнам.       Арина потянула Артёма к берегу. Всё так же босая, она подошла к набегающей на берег воде и шагнула в нее. Горячие от танцев ноги почувствовали прохладу. Осень вообще выдалась теплой, по меньшей мере сентябрь радовал не «бабьим летом», а скорее просто продолжающимся обыкновенным. Сегодня суббота и их второй день нет на парах. Было так плевать. Сегодня их день. Вчера тоже, но это больше для родственников, на банкете они лишь устали. Сегодня они отмечали этот день так, как хотели именно они. Сегодня душа пела и танцевала. Этот день они запомнят на всю жизнь. Артём откинул вновь налетевшую на лицо Арины фату. Она взяла его за руку и скромно улыбнулась. Не так, как смеялась несколько минут назад, не так, как улыбалась обычно. Так она улыбалась новой жизни, новой фамилии, новому статусу. Тому, что их отношения прошли проверку и дошли до этой ступени. Тому, что они не ошиблись друг в друге, на первом курсе невзначай переглянувшись на паре по латыни.       — Осень вновь напомнила душе о самом главном… — тихо-тихо проговорила Арина, глядя Артёму в глаза.       Он продолжил, не отводя глаз:       — …Осень, я опять лишен покоя… Ты будешь моей женой? — смотрел на ее лицо — в ее серо-голубые глаза, которые сейчас горели, как самые яркие звезды, с проскальзывающими слезами счастья и подергивающимися губами со стершейся помадой. Он и любил ее такой — настоящей, не скрывающей своих чувств. С катящимися по щекам слезами и вздергивающимся от всхлипов носом. Будто этот вопрос ей вчера не задавали в загсе, будто он не спрашивал ее об этом, делая предложение. Она плакала, не боясь размазать тушь. Она плакала потому, что ее любимый человек сейчас стоял напротив и просил стать его женой. Без формальностей. По-настоящему. По-человечески.       — Я люблю тебя… — прошептала она, всхлипнув и утерев кулаком слезы. Следы туши отпечатались на тыле ладони, увидев которые Арина рассмеялась. Артём прижал ее к себе. Он никому ее не отдаст и никогда не отпустит.       Арина выпуталась из объятий, повернулась спиной к озеру, подняла букетик над головой и, закрыв глаза, крикнула: «И пусть все будут счастливы, как мы сейчас!» — и бросила его в воду. На почти непоколебимой глади озера покачивались ромашки и васильки, а Арина и Артём уже бежали к друзьям — мясо наконец было готово.       Артём пнул камень, свалившийся в воду. А ведь и правда парочки, которые тогда были с ними, поженились. Соня с Мишей, Макс с Кирой… Живут все вроде нормально, а они с Ариной…       — Осень вновь напомнила душе о самом главном. Осень, я опять лишен покоя… — едва слышно напел Артём.       Это их песня. Песня, ознаменовавшая начало их семье. А теперь ее нет. Нет ничего. В горле засвербило от накатившего кома мыслей, воспоминаний и горечи. Ее нет, а кольцо на безымянном пальце правой руки есть. Ее нет, но ее не может не быть, пока она во всем, что его окружает. Сейчас тоже осень, но уже ноябрь. Гораздо холоднее. И цветы все уже отцвели. Для него в этом году они отцвели в мае.       Артём оперся о стоящее неподалеку дерево. Такое величественное место, куча, казалось бы, приятных воспоминаний, заставляющих душу выворачиваться наизнанку. Тогда им казалось, что всё только начинается. Кто же знал, что у них осталось меньше пяти лет. Кто же знал, что дальше он пойдет один. Тогда казалось, что ничего в целом мире не может им помешать. Просто нет такой силы, которая была бы способна разрушить их счастье. Оказалось, есть. И самая примитивная…       Спокойствие, исходящее от этого места, вкупе с начинающейся внутри бурей вызывало самые противоречивые эмоции. С одной стороны, хотелось здесь остаться, задержаться, снова и снова всмотреться в даль блестящей глади озера. А с другой — бежать, как можно дальше, и не думать, и не вспоминать. Ничего нельзя исправить. Никто не сможет ничего исправить. Побил ладонью по правому карману куртки, где по традиции хранилась пачка сигарет. Достал. Надо же, пустая. Он и не заметил.       Идиллию разрушили приближающиеся позади шаги. Скоро обладатель шагов подошел к Артёму и оказался, как и предполагалось, Евсеевым.       — О, вот ты где. Там ужин дают. Я хочу увидеть твое лицо, когда ты это попробуешь, — выпалил на одном дыхании Влад, но тут его взгляд упал на теребящие обручальное кольцо пальцы левой руки. Сам Артём выглядел подавленным. Влад не был на свадьбе, не знал, какие ассоциации вызвало одно простое озеро. Он совсем не знал Арину, да и Артёма плохо знал, но то, что говорили об их отношениях, внушало оптимизм и веру в любовь уже отчаявшемуся ее встретить Владу. — А ты чего тут?       Артём стоял близко к обрыву и в сочетании с покручиванием кольца Влад быстро сделал вывод о возможном желании сигануть отсюда вниз или просто пойти утопиться. После смерти Арины поведение Артёма стало непредсказуемым и, честно говоря, перед поездкой главврач таки дал Владу напутствие с мыслью о том, что он может выкинуть всякое и даже решиться на крайние меры. Затянувшаяся четвертая стадия принятия горя этому способствовала. «Хоть и маловероятно, но черт его знает», — сказал тогда главный.       — Задумался, — все еще не выйдя из своих мыслей, бросил Артём, мотнул головой и повернулся к Владу. — Что там про ужин?

***

      Ужин оказался на редкость отвратительным. Затолкав в себя хотя бы салат и компот, чтоб не остаться совсем голодным, Артём поднялся к себе. Уже темнело. Ноябрь. Зима скоро. Вот-вот снег начнет пролетать. Уже… Уже зима. А он и не заметил. Когда вообще был август, сентябрь? Почему он их совсем не помнит? Почему у него будто вырвали полгода жизни из памяти? Какие-то обрывки, мало описывающие его жизнь. Хотя если задуматься, жил ли он эти полгода? Что значимого для него было в августе, когда он начал заливать горе алкоголем? Что страшного он потерял, не помня июнь, когда лежал, тупо глядя в потолок и не чувствуя ничего, кроме разрывающей душу боли?       Влад так и не обмолвился ни словом о том, что сказал в машине. Странно. Но и самому спрашивать было как-то не с руки. Не подойдешь же с вопросом «что ты имел в виду, когда сказал, что прикрывал меня?», хотя почему не подойдешь? Вполне себе адекватный вопрос, заинтересовавший бы любого, который кроме себя и своей потери пять месяцев никого не видел и на шестой начал что-то соображать. После ужина и красноречиво скорчившегося от сочетания манки и капусты в непонятной формы запеканке лица Артёма они с Владом не виделись. Ладно, еще полно времени. Надо будет обязательно спросить.       Заняться было откровенно нечем, интернет не ловил, связь барахлила, Артём, конечно, был рад, что избавился от контроля родни, но при этом загнал себя в тупик. Что делать-то? Оставался только доисторический телевизор, по которому пришлось пару раз стукнуть, чтоб рябь пропала. Чего-то интересного найти не удалось, оставил на каком-то боевичке. Возможно, как раз на том, который расхваливал собеседник Кабанчика. И правда затянуло, неплохой боевичок.       В комнату постучались. Артём, уже не ждущий гостей, вздрогнул. Глянул на часы — десять с небольшим. Вроде и непоздно, а вроде и кто ходит по гостям в одиннадцатом часу? Влад? Если только за докладом для дядюшки: ребенок покушал, зубки почистил, готовится отойти ко сну. Уже расплылся в ехидной усмешке, как в комнату, не дожидаясь его «войдите», вошла девушка с ведром и шваброй.       Артём, уже расслабленно развалившийся на кровати, опешил. Хотел спросить, кто она, но, глянув на швабру, передумал — глупо. Пока он собирался с мыслями, незнакомка уже сама подала голос: «Вы извините, мне прибраться надо, я не могла раньше зайти». Она подняла голову, и Артём пусть и в темноте, но смог разглядеть ее лицо. Оно было неестественным, пару шрамов отчетливо бросились ему в глаза. Они не портили лицо, скорее будто меняли его, слегка косили что ли. Вообще, всё ее лицо и вся она выглядела странно. Поведение какое-то не то испуганное, не то потерянное, хотя у него самого вид сейчас, наверно, примерно такой же.       — Да… — протянул Артём. — Здесь и так чисто, не надо ничего.       Это единственное, что он смог придумать. Вся ситуация выглядела какой-то корявой, непонятной. Он-то уже готовился выдать пламенную речь «с любовью к матушке», а тут… девушка эта. И ведь именно она сама стала причиной всей неловкости. Она сама была непонятной какой-то, причем во всем — и во внешности, и в поведении. Хотя, может, он как-то смутил ее. Кто тут знает их нравы.       Мимолетно попрощавшись, она тут же выскочила за дверь. Артём упал головой на подушку, переведя взгляд с закрывшейся двери на мерцающий в темноте комнаты телевизор. Что это только что было? Дальнейший просмотр никак не шел, тем более начались новости, а на других каналах даже зацепиться оказалось не за что. Промаявшись минут пять, Артём выключил телевизор и подошел к окну. В темноте лес казался таинственным, даже немного пугающим, а озеро — скрывающим какую-то большую тайну, которая известна только ему.       Что-то привлекло взгляд Артёма. В одном месте, недалеко от берега, рябь воды была другой, не такой, как на остальном протяжении, и потихоньку перемещалась, будто кто-то плыл. Но… на улице ноябрь! Присмотревшись получше, Артём точно уверился, что это не рыба или птица, а человек! Ему показалось, что он даже смог разглядеть, что это девушка. Безумные мысли о том, что кто-то просто сошел с ума и зашел в холодную воду, обдали его самого холодом. На улице скоро снег полетит!       Недолго думая, схватил куртку и выскочил из комнаты. На месте разберется, кто тут сумасшедший — он или плавчиха. В такой воде мало того что воспаление легких заработать на раз можно, так и банальные судороги на дно утянут — спрашивать не станут. Добежав до обрыва, на котором сегодня поддался вихрю воспоминаний, начал вглядываться ровно в то место, на котором отражение луны расплескивалось, когда он смотрел из окна. Сейчас всё было ровно. Вокруг было тихо, и только его сбившееся дыхание выбивалось из общей картины. Никого вокруг не было. В озере тем более. Померещилось? Кто знает. Но он был настолько уверен, что действительно видел девушку в озере… А если она уже утонула? Стянуло судорогой — и всё. Тогда он уже ничем ей не поможет, а в эту воду он не полезет. Если девушка правда была, то она либо быстро скрылась, либо ей уже не помочь. Оставалось дождаться утра, чтоб узнать, не пропала ли какая из отдыхающих и не будет ли переполоха среди сотрудников. Ну, а если померещилось, то… ну что, Северов, прощайся с рассудком.