На тихой глади озера

      Артём лежал на кровати, верча телефон в руках. Он только что поговорил с Мишей, разговор вытащил из него много сил, кидал его из одного временного отрезка в другой, заставляя переживать то одни, то другие события заново. Миша, к удивлению Артёма, сделал вид, что ничего не случилось, не стал говорить о своих обидах, но под конец разговора все же сказал, что хотел просто помочь, поддержать, ведь он, Артём, был в плачевном состоянии. Артём хмыкнул на этой фразе: и ведь не поспоришь. Казалось, что и не прошло этих месяцев изоляции друг от друга. Грело понимание, что у него есть друг, настоящий друг. В его голосе не было ничего осуждающего, пренебрежительного. Где-то на фоне передавала привет Соня, на чуть-чуть даже отобравшая телефон у мужа. Это перенесло Артёма в далекое время, когда всё было хорошо, когда они вот так просто созванивались, договаривались о встрече, поздравляли с праздниками. Не хватало только подкравшейся сзади Ариши, и казалось, что вот-вот, сейчас это произойдет.       В дверь постучали. Артём вздрогнул и на автомате сказал: «Войдите». В комнату молча зашла Тая, громко поставив ведро, опустила в него швабру, выжала и начала хаотично водить ей по полу. Вода расплескивалась. Она снова и снова повторяла эти нехитрые действия, что начинало раздражать Артёма. Эта хлюпающая швабра, эти брызги по всей комнате, даже эта полусогнутая фигура Таи. Он только вернулся мыслями в лучшие моменты своей жизни, как его снова вернули в скользкую реальность, как снова перед ним не компания друзей, а полоумная уборщица. Каждый дрязг ведра заставлял натянутые нервы Артёма становиться еще тоньше и тоньше, и, когда она в очередной раз повторила всё по алгоритму, он не выдержал.       — Да хватит уже! В нормальных местах убираются в отсутствие постояльцев!       Тая вздрогнула, выронила швабру, ведро опрокинулось на пол, вода растеклась. Артём подскочил, выругался негромко и, схватив первую попавшуюся тряпку, начал собирать воду обратно в ведро. Тая стояла какая-то потерянная, смотрела в пустоту стеклянным взглядом. Только когда Артём уже прикрикнул на нее, чтоб не стояла истуканом, она плюхнулась на колени, замочив колготки, и начала шоркать тряпкой. Артём отмечал, что она как-то не слишком умело обращалась с инвентарем, будто никогда особо и не занималась такой работой. Как будто учительницу музыки поставили поломойкой.       Когда она выжимала в ведро последнюю собранную воду, Артёму бросились в глаза шрамы на запястье. Теперь он увидел, что у нее располосована еще и ладонь. И большой палец… вернее, ноготь — укороченный почти в два раза. Он видел такое дважды: у одноклассницы и у Арины. Да, он определенно знал, что это. Помнил, как Арина переживала из-за того, как выглядят ногти на ее больших пальцах, комплексовала, поначалу прятала их в кулаке. Это совпадение взбесило Артёма еще больше. Только утром он подумал, что лучше бы была жива Арина, чем эта дикарка, и сейчас она всем своим видом и поведением заставляет его снова вернуться к этой мысли. Он снова думал о том, что так нельзя. Но сейчас эмоции взяли верх, и Артём, тихо подопнув ведро, отошел к окну и сжал подоконник в руках. Тая взяла нехитрый инвентарь и выскочила из номера. Услышав хлопок двери, Артём трижды ударил кулаком по подоконнику.       Эта девка невольно наводила его на мысль об Арише. Этим она его раздражала. Но как ни парадоксально, наверное, именно это и делало нахождение с ней комфортным, удобным, что ли. Он не чувствовал никакой неловкости, которая бывает при общении с незнакомыми людьми. Или, может, потому, что ему было совершенно все равно, что она подумает о нем? Он смотрел на успокаивающую гладь озера. Из груди вырвался судорожный выдох. Куда ему сбежать, чтоб ничто не напоминало? На Северный полюс? Хотя нет, Ариша любила пингвинов… Ему казалось, что он сам ищет этих напоминаний, высматривает в каждой детали свое прошлое. И даже в этой девке находит. Он правда сходит с ума? Дядя был прав?       Только было обрадовался разговору с Мишкой, пусть и приправленному теплой грустью, как тут его снова выбило из колеи. Он так легко пробиваем? А ведь раньше считал себя чуть ли не роботом. Много считал. Вообще в последнее время замечал, что очень многое из тех характеристик, которые он себе приписывал, к нему едва ли относились. Он не может управлять своей жизнью. Он слабак, не может выдержать ударов. Он не скала, не машина. Он сломался. Его сломало.       Артём решил набрать Максу. Может, он подбодрит его парой своих фирменных шуток? Раз Мишка простил его, может, и Макс тоже? Нашарил телефон на кровати, быстро нашел номер и скоро услышал в трубке гудки. Гудки длились долго, но Макс все же ответил. Только Артём хотел было что-то сказать, как тот опередил: «Тогда тебе было не до нас, сейчас нам не до тебя». В телефоне снова послышались гудки. Голос Макса был пренебрежительным, недовольным, словно тот действительно сидел и смотрел на звонящий телефон с мыслью «да когда ты уже сбросишь», но все же решил ответить. В голове Артёма пронеслось: «Одного друга все же потерял…» Подсознательно, может, и подумалось, что и Макс не прав, вот так среагировав на раскаяние друга, но ведь он имеет на это право. Так же как он сам, Артём, мог прогнать всех друзей. Мишка остался, переждал бурю, простояв в стороне. А Макс… значит, универская дружба должна остаться в универе.       Вообще, в его жизни не осталось «одногруппников», с которыми, он думал, будет вместе идти по жизни. Если цинично заметить, то и с Ариной у него это не вышло. А ведь тогда он считал, что это навсегда… Все эти люди вокруг него, которых он смело называл друзьями. Макс хоть на сколько-то задержался, а вот остальные потерялись как-то кто куда. Раньше он этого не замечал, просто не задумывался, а сейчас как-то отчетливо вспыхнуло в голове, насколько он одинок. Он всегда был в центре коллектива, душой компании. Не выскочка, но и не сидел в тени. А сейчас… вырос, повзрослел, жизнь расставила все по местам, снова спустив его с небес на землю? До аварии он будто был мальчишкой, каким был в школе. А после нее в голове начались странные метаморфозы. Старые идеалы показались ненужной пылью. Собственная исключительность — лишь спесью юного ума. Он всегда думал, что все эти страшилки не про него, что он точно может всё и никакие беды его не ждут, но… не рассчитал. Не рассчитал время выезда, скорость езды, хрупкость жизни. Не рассчитал.       Подбодриться с помощью шуток Макса не получилось, и Артём остался наедине с собой и своими мыслями. Разные, они кружили в голове. Всё новые и новые, часто противоречивые. Как он может беситься при виде Таи и при этом ощущать себя комфортно рядом с ней? Это было настолько парадоксально, что скоро стало логично в голове Артёма, и он записал это в некую аксиому, которую при случае никому не смог бы объяснить. Его бросало из стороны в сторону. Он всегда считал себя неэмоциональным человеком, но, кажется, лишь считал.       Когда Арина говорила ему, что не надо принимать что-то близко к сердцу, он начинал отбрыкиваться, мол, меня это и вовсе не задело. И сам верил в это. А она видела. Всё видела. Но соглашалась. И вела себя так аккуратно, но при этом обычно, что Артём не видел этой грани. Она чутко понимала, что ему нужно в этот момент — тишина или участие, чай с тортом или просмотр комедии.       Сейчас ему казалось, что он так тяжело пережил ее уход в том числе и потому, что, как ни парадоксально, ее не было рядом с ним в этот момент, она не нашла нужных слов, чтоб унять его боль. Он настолько привык, что она рядом, что каждая его неудача, потеря сопровождается ею, которая всегда знает, что ему нужно, что, оказавшись без нее, он просто потерялся в гуще собственных мыслей и самобичевания. Он, такой сильный, по его мнению, сломался и, признавшись самому себе в этом, начал возрождаться, как птица Феникс. Он был из тех, кто считал, что «мужчины не плачут». Был.       Он вышел из номера. Нужно было проветриться. Его снова тянуло к озеру. Выйдя из комнаты, Артём заметил Таю всё с тем же ведром и шваброй, которая, заметив его, вздрогнула и шарахнулась, как черт от ладана, дрязгнула ведром о стену и, украдкой оглядываясь, убежала на лестницу. Артём зацепил ее взгляд. Испуганный, как у загнанного зверя. Это его резкость так на нее подействовала? Отчего-то почувствовал укол совести. Ведь правда, за что он так с ней? Что она ему сделала плохого? Наоборот, попыталась поддержать, как умеет. Да, не девочка из высшего общества, но и он вроде не делил людей таким мерилом. Хотел было пойти вслед за ней, попросить прощения за свое поведение, как до его слуха донеслись размышления Кабанчика с друзьями, расположившихся на диванчике в холле.       — Видели, один из этих двух «голубков» с Тайкой таскается, я сам видел, — вещал Кабанчик. Артём, скрестив руки на груди, слушал дальше. Почему-то он был уверен, что речь именно о нем. Что, тоже стал звездой местных сказаний? Он не был им виден, но слышимость была отменной.       — Борис Иваныч, ты определись: он из «голубков» или с Тайкой таскается, — ему возражал всё тот же сухонький мужчина, советовавший боевичок вместе «Загадок человечества». Он хохотнул и подкрутил ус на палец.       — Да ты не понимаешь! — Кабанчик покраснел, как помидор, от того, что приятели вновь не разделили его точку зрения.       — Не, ну вообще, странно, что два парня так таскаются вместе везде, а Тайка — так это прикрытие, — третий, до того молчавший на памяти Артёма, подал голос.       Артём приподнял бровь, всё же надеясь, что речь сейчас идет не о них с Владом. Нет, ему, конечно, все равно. Он этого Кабанчика и его шайку больше в жизни не увидит, но, по их мнению, с кем он должен тут общаться, как не с Владиком? С их Бульдозер-Зиночкой или «девчонками» эдак за пятьдесят?       — Ну я же говорю! — Кабанчик вдруг воскликнул.       Артём вздрогнул, рефлекторно отряхнул одежду от невидимой не то пыли, не то грязи. В «голубков» его еще не записывали. Вот Арина бы посмеялась. Как ему вдруг захотелось, чтоб она оказалась рядом. Такая родная, простая, красивая. Увидеть блеск в ее глазах, услышать тихое «я за тобой на край света пойду», сначала осторожно, потом уже настойчиво поцеловать…       Артём и Арина осматривали свою новую квартиру. Да, съемная. Да, небольшая. Но сейчас она казалась им самым большим дворцом в мире, самым главным началом чего-то глобального. Стартом, который приведет их к фееричным успехам. Это их. Не по отдельности, а совместно. Теперь никакой Василёк не помешает им. Плутон украдчиво обнюхивал мебель, мягко ступая, словно опасаясь чего-то. Вещи — что-то в сумках, что-то в коробках, что-то в чемоданах — заняли почти полквартиры, и их предстояло разобрать. Это была просторная однокомнатная квартира, пусть небольшая, но залитая светом, уютная. Они не видели в ней недостатков. Это их первая совместная квартира. Почему-то решили, что Артём не просто переедет к Арине в ее съемную квартиру, или она к нему и его родителям. Единственно верным вариантом в головах казалось найти другую — свою. Поиски были не самыми быстрыми, но сейчас казалось: не зря. Они нашли то, что искали. Арина уже видела, как что обставит, что куда надо купить. Ее глаза горели.       Семья Артёма к новости о переезде сына отнеслась положительно. Им нравилась Арина, она казалась им той самой «правильной девочкой», которая не даст их сыну свернуть на кривую дорожку. И он дорожил ей и ее мнением, потому это решение, как им казалось, взрослое и обдуманное, нельзя не поддержать. Они не знали, что оно было принято в пылу ссоры по причине ревности.       Артём плюхнулся на диван, ощущая себя хозяином и этой квартиры, и этой жизни. Арина суетилась, ходила по квартире, постоянно оглядывая всё вокруг, что-то записывала в заметки, проговаривая: «Сюда надо докупить…» Артём не вслушивался. Просто лежал, подложив под голову декоративную подушечку от дивана, и любовался ее сосредоточенным выражением лица. Как она сдувает надоедливо падающую на лицо прядь волос, как слегка раздраженно пытается заправить ее за ухо, как снова оглядывает квартиру с детским восторгом. Затем натыкается на кучу вещей, но азарт не пропадает. Более того, ей хочется поскорее приступить к раскладыванию вещей в шкаф и комод, выставить что-то на стол, чтоб квартира ожила, бросить на диван любимый плед и закутаться в него вместе. Поставить Плутону лоток и миски, насыпать в них корм и налить воды. Почувствовать, что здесь есть жизнь. Артём и любил ее такой: с горящими глазами, простую, ищущую счастье в мелочах. Иногда он думал о том, что и его она полюбила за какую-то мелочь, а он ее — за вредного кота. Главное, чтоб эта мелочь не потерялась при переезде, а то разлюбит его Аришка.       Арина села на диван перевести дыхание. Она словно начинала писать новую страницу жизни, где всё должно быть идеально, без единой помарки. И эта квартира — бумага, на которой они должны написать ровным и красивым почерком. Без клякс, зачеркиваний и расплывшихся от слез букв. Артём смотрел на нее со спины. Она так забегалась по квартире, что скинула завязанную узлом на талии белую рубашку и осталась в топе и джинсах. Она собирала непослушные волосы в пучок, зажав резинку зубами. Артём осматривал ее сверху вниз. Пальцы переплетаются в темно-каштановых волосах. Изгибы позвоночника и талии, подчеркнутые топом, расширяющиеся от талии окружности бедер. Артём подумал о том, что о ремонте подумает чуть позже. Желание брало верх над ним.       Арина обернулась к нему, тыча телефон: «Какие лучше? Черные или коричневые?» Артём взял телефон, честно посмотрел на предложенные варианты и положил его экраном вниз. Арина непонимающе посмотрела на него, потянулась за телефоном, как он перехватил ее руку, сел и потянулся к ее талии. Обхватил ее руками, чуть сжав. Губами прильнул к шее. Арина, чуть извиваясь, хотела было встать, как он стремительно поднял руки выше, чуть сжав приподнятую топом грудь. Она понимала, к чему он ведет и то, что упускает время, когда может встать и сказать, что сейчас есть дела поважнее. Она начинала растворяться в нем. Артём знал это. Знал, как на нее влияют его касания и поцелуи. Но так же знал, что слишком сильная напористость тоже может ее оттолкнуть. Он знал эту грань, уже выучил всё, что ей нравится. С каждым поцелуем желание охватывало его всё сильнее. Арина повернулась к нему, ладонью провела по футболке, распустила только что закрепленный пучок и коснулась кончиком носа его носа. Ее щеки начинали гореть. Ее движения казались ему самыми изящными, самыми легкими. Он целовал ее долго. Целовал так, как хотелось, ощущая ее невесомые касания на себе.       — Все еще ревнуешь меня к Васильку? — приподнявшись на локтях к нему, она буквально выдохнула эти слова ему в лицо и снова упала на спину.       — Не дождется, — сказал немного сбивчиво, навис над ней и впился в ее губы. Она его. Только его. И всякие Васильки пусть даже не надеются.       В тот день они так и не дошли до разбора вещей. Плутон тактично спал на кухне около коробки со своими мисками, ковриками и прочими аксессуарами кошачьей жизни. Весь оставшийся вечер они посветили друг другу. Арина все же достала любимый плед, открыла окно на кухне — любила свежий воздух в любое время года — и они, укутавшись в этот плед, сначала просто обсуждали что-то — учебу, планы, ремонт. Заказали несколько вещичек, Арина еще раз повторила: «Так черные или коричневые?» На этот раз Артём всё же выбрал чёрный цвет. Потом решили посмотреть какой-нибудь фильм под сваренные пельмени: на большие изыски тратить время не хотели. И как сейчас ему хотелось снова вернуться в тот вечер, когда то, что он запнулся о сумку в темноте, было его главной проблемой.       По плечу кто-то похлопал. Чуть вздрогнув и вернувшись из сладких воспоминаний в новые реалии, Артём обернулся и увидел перед собой Марка. Всё такого же лощеного, но, кажется, немного взбудораженного. Он поправил наручные часы, воротник рубашки и обратился к Артёму:       — Нашли магазинчик? — усмехнулся Марк, скрестив руки на груди.       Он явно чувствовал себя здесь хозяином. Интересно, а кто он на самом деле? Может, просто завхоз какой-то, обольщающий изредка отдыхающих тут молодых девушек. Не вязался с ним образ семьянина. Внешность и первое впечатление, конечно, обманчивы, но пока это внутреннее ощущение укоренило такой портрет этого персонажа. Он бы не удивился, если б узнал, что тот изменяет Тае направо и налево если не с отдыхающими, то с медсестричками. Он видел тут молоденьких и хорошеньких. Но зачем женился? Тая явно не самая выгодная, если можно так сказать, партия. К тому же не дочь богатых родителей. Может, конечно, он и ошибается и у них неземная любовь…       — А, да. Томочка ваша — огонь, конечно… — Артём коснулся рукой затылка, вспомнил, как Томочка немногозначительно подмигнула и попросила «заглядывать».       — Нравится?       — Немного не мой формат, — разговор о Томочке затягивался, и только Артём хотел съехать с темы, как Марк сам перебил:       — Ты на Таю внимания не обращай. Она странная, мало с кем общается. Детство тяжелое у девчонки было. В семье издевались, в детдоме тоже, вот она и выросла волчонком, — Марк засунул одну руку в карман, а второй начал жестикулировать непонятно зачем. — Но лучше не пытайся найти с ней контакт. Смысл? Ты уедешь скоро, а она привяжется еще, не дай бог. В общем, дружище, удачи тебе тут.       Марк снова похлопал Артёма по плечу, засунул и вторую руку в карман брюк и пошел к лестнице, куда не так давно убежала Тая. Артём, не успевший даже попрощаться, хмыкнул. Марк вел себя вроде с заботой о жене, а вроде не вязалось это с нарисованным подсознанием образом. Ошибается на его счет? Возможно. Но Тая… так вот что с ней, вот откуда шрамы… а он-то: дура, суицид. Взлохматил волосы, сжал их в кулаке, чувствуя себя идиотом. Он совершенно не знал Таю, ее историю, но уже навешал на нее ярлыков и решил, что жизнь Арины куда ценнее ее жизни. Но Марк прав: раз Тая так и не оправилась от травм, то не стоит ее еще больше травмировать едва появившимися и тут же пропавшими друзьями. Хватит с него просто формально-вежливого с ней общения.       На локте болталась куртка. Всё же он собирался прогуляться. Теперь тем более это нужно было сделать. Обдумать только что добытую информацию. И то, в какие меньшинства населения его записали, и то, кто такая на самом деле Тая. На ходу накидывая куртку, Артём вышел из корпуса. Сегодня было на удивление тепло, в этом году осень вообще выдалась холодной, сырой и промозглой. Сегодня же дышалось легко, холод не лез под одежду. Он вдохнул побольше воздуха, тут же выпустив его в виде клубочков пара. Тая… ребенок, не знавший ласки и тепла, у которой сейчас есть лишь Марк. Она перенесла столько душевных и физических терзаний, изуродована шрамами, и она живет. А он? Пусть она немного странная, но ищет какой-то позитив. Как тогда, когда они ходили в магазин. Сейчас, снова и снова проанализировав ее поведение, Артём пришел к выводу, что она пошла на сближение, осторожно прощупывала почву, когда они шли обратно. А сейчас он вновь оттолкнул ее, так поведя себя впоследствии. Может, оно и к лучшему. Не будет больше делать попыток для сближения и будет жить спокойно.       Он медленно шел к озеру, за которым уже распластался огненно-красный закат. Раскаленное солнце неуклонно катилось вниз. Вот-вот — и его поцарапают верхушки темных сосен на том берегу. Тысяча мыслей сменяли друг друга. Закат тут, как тогда. Память предательски рисовала картинки с их свадьбы на берегу озера. Как они тогда провожали закат, сидя на берегу, ловя набегающую воду в ладони, голова Арины на его плече, Макс что-то пытался сообразить на гитаре, чуть поодаль догорал костер. А в небе точно так же догорал закат.       Поднял голову к небу, стоя всё на том же обрыве, который тянул его к себе неимоверной силой. Подарок и проклятье. Это место дарило теплые воспоминания, позже дающие горькое послевкусие. Оно не знало об этом, но стало одновременно местом силы и местом слабости.       Какие-то руки вдруг оказались на его плечах. Артём хотел обернуться, но только почувствовал резкий толчок. Удар. Сразу вода. Холодная. И он внутри этой воды. Раскрыл рот — она ударила в горло. Руки хаотично трепетались. Пытался выплывать. Намокшая куртка тащила вниз. Судорога. Паника.