На тихой глади озера

      Утром Артём чувствовал некоторую разбитость, но в целом чувствовал себя однозначно лучше, чем вчера. Голова была немного туманной, но он надеялся, что это просто с утра еще не проснулся и стоит просто расходиться. И стоило ему с утра открыть глаза, как сразу же однообразные мысли о произошедшем заполонили голову. Кто? Почему? Загадка. И, главное, подходящий кандидатур не было на горизонте. Снова и снова закрывал глаза, вспоминая всё до малейших деталей. Даже то, что толкали его, когда он делал вдох, и этот воздух как будто застрял комком в горле. Это он помнил отчетливо, как и резко оказавшиеся на его спине, где-то на лопатках, руки. Но не мог понять хотя бы мужские это были руки или женские. Насколько сильные они были? А сколько силы было нужно, чтоб столкнуть его? Он стоял тогда, задумавшись о вечном, не ожидая никакого подвоха. А если бы обернулся, толкавший вполне мог бы прикинуться просто дышащим воздухом и любующимся озером.       Тая? Она вряд ли настолько расчетлива, ее головки просто не хватит на такие сложные размышления. А что, если она и не задумывалась? Просто подошла и толкнула. Не думала — заметит он ее или нет. Вариант… Только почему что-то внутри так отрицающе клокочет?       Влад? Максимально странно. Чтоб наладить отношения? Они уже их наладили. А таким способом-то зачем? Какие-то маньячьи замашки в таком случае. Тем более Артём не барышня, чтоб его спасать и представать перед ним героем. А если сначала толкнул за ту же самую «блатную» жизнь, а потом одумался, прыгнул вслед спасать? Но он ведь совсем недавно сказал, что теперь не то что не завидует — ни за что не хочет оказаться на его месте. Что могло измениться за несколько часов? Нет, тут надо быть душевнобольным, чтоб так путаться в собственных мыслях.       Кабанчик? Не, ну вот этот как раз чокнутый. Но вроде безобидный, ходит суету наводит, а в целом вроде мужик как мужик. Хотя именно про него Артём мог сказать, наверное, меньше всего. Что он о нем знал? Что его зовут Борис Иваныч, помешан то ли на нечисти, то ли на мифологии, то ли на Тае. А может, что-то из этого в комбинации с чем-то другим. Мутный он, нечего сказать. Но вот так сходу брать и обвинять человека, с которым даже ни разу не разговаривал (а лишь подслушивал) тоже странно…       Кто-то еще? Марк, Зиночка? Хотя версия с буфетчицей-маньячкой Артёму определенно нравилась, он понимал, что истина где-то совсем в другом. Марк — это вообще в порядке бреда. А кто? Кто-то, кто знает его, но кого не знает он? Тут он вставал в тупик. Так вроде было легче думать. Значит, ни Влад, ни Тая не виноваты. Это давало надежду, но в то же время рождало сомнения: а вдруг этот неведомый доброжелатель решит повторить попытку? А вдруг уже сейчас он продумывает план по его уничтожению? Только несколько месяцев назад Артём бы пожал ему руку и сам положил голову на отсечение, а сейчас вдруг стало зябко. Он не хотел быть мишенью. Он не хотел умирать.       Казалось, что его разбитость следствие не столько осенних купаний, сколько постоянных размышлений, ни к чему не приводящих. Решил раз и навсегда: он не может со стопроцентной уверенностью сказать, кто это был, даже мужчина или женщина. Артём слонялся по комнате, ощущая себя в коробке с пауками. Здесь сейчас столько людей, которых он не знает, но которые каким-то боком могут знать его. Но он вроде никому так дорогу не перебегал… хотя кто его знает, в этом никогда нельзя быть уверенным.       На завтрак решил даже не спускаться. Зачем, если есть то, что там готовится просто невозможно? Ради бутерброда с сыром, которого ему может не хватить? Артём вдруг обнаружил, что вся еда до сих пор находится у Владика. Вчера было совсем не до дележки колбасы — ладно хоть жив остался и в добром более-менее здравии. Тем не менее, сегодня желудок подавал признаки жизни и оповещал, что для того, чтоб эту жизнь поддерживать, надо в него что-нибудь закинуть. И желательно не кашу столовскую.       Артём вышел из комнаты и пошел к Владу. Спит, не спит — кто его знает. Вроде уже не такое уж и раннее утро. Заваливаться утром к Владику становится чем-то вроде традиции? Главное чтоб попытки его убийства не укоренились как развлечение заблудших душ. Только вот Влад, кажется, решил нарушить новоиспеченную традицию — дверь в его номер оказалась заперта. И в этом номере заперта вся их еда. Артём ударил ребром ладони по дверной ручке. Набранный им телефон Влада зазвонил за этой самой запертой дверью, и Артём уже тяжело вздохнул и решил попробовать его поискать. Больше все равно вариантов не было особо.       Второй этаж был обследован, но Евсеев обнаружен не был. Не по комнатам же его идти искать. Вдруг подружку себе нашел. Хотя… Пусть Артём и не всматривался, но женщин моложе сорока пяти он тут не наблюдал. Конечно, вкусы Владика он не знал, но все же верилось слабо. Артём спустился на первый этаж. В холле было пусто, в столовой уже стоял гул: кажется, народ начал собираться. Заглянул туда: там было куда меньше человек по сравнению со вчерашним днем. Все понесли свои кровные Томочке? Если так происходит каждый заезд, то скоро Томочка может стать завидной богатой невестой. Надо все же будет Владика послать в следующий раз за колбасой — вдруг в его вкусе. Но для начала его самого неплохо было б найти…       Артём пошел дальше. На весь коридор было две приоткрытых двери, куда он непременно решил заглянуть. В первой сидели медсестры, в одной из них он узнал ту, которая вчера приходила к нему. Сегодня она не показалась ему странной. Обычная девушка, средней комплекции, навскидку он бы дал ей лет тридцать пять, наверное. Она обернулась, и Артём поспешил прижаться к стене. Вроде не заметила, а то решит, что подслушивает. Он тут и так, видимо, не на хорошем счету, что его на дно топориком отправили, а тут еще повод давать — ну нет. Он ведь решил, что может быть кто-то третий, о ком он не знает, так вот давать повод этому «третьему» хотелось в последнюю очередь.       Вторая дверь была крайней в этом коридоре. Артём практически подкрался туда, заглянул и увидел там Таю. Она сидела на подоконнике, положив какую-то тетрадку на колени, и что-то напевала себе под нос — он почти не слышал. Какой-то незамысловатый мотив без слов. Она напомнила ему кошку — какая-то грация, изящность прослеживалась в этом обезображенном теле. Легкость движений, незаметная при обращении с шваброй. Пальчики тоненькие, как будто у пианистки. Артём смотрел на нее и не мог поверить, что это существо могло хотеть его убить. Откуда взялось всё изящество ее натуры, которого и в помине не было за всё время их знакомства? Почти каждый раз он видел в ней что-то новое. То тот взгляд, который парализовал его. То сейчас эта плавность движений, как-то не вяжущаяся с дикарским поведением и ее ужасным прошлым. Внутри нее как будто было что-то еще… Как цветок, пробивающийся сквозь асфальт.       Тая захлопнула тетрадь и обхватила колени, опустила голову, потом повернулась лицом к окну. Кажется, он слышал всхлипы. Хотел было войти внутрь, как-то поддержать ее — вдруг что-то случилось, но уже на полшага осекся. Вспомнил слова Марка о том, что не надо с ней сближаться, показывать участие в ее жизни — привяжется, а он уедет. Не решился. Не смог. Девчонка и так за жизнь настрадалась, а он знает, что это такое — терять близкого человека. И обдуманно обрекать и так натерпевшуюся лишений Таю на новую боль он не хотел. Тая пошарила в кармане юбки, вытащила оттуда бутылек с таблетками и положила ее в рот, снова приложив затылок к стене и, кажется, закрыв глаза. «Голова у нее что ли болит?» — подумал Артём, смотря на ее сморщившееся лицо.       Молча, снова погрузившись в свои мысли, он пошел к лестнице, все же обернулся с мыслью вернуться, но мотнул головой и побрел дальше. Нет, не надо. Ни ему, ни ей это не нужно. Совсем скоро он уедет отсюда и больше никогда ее не увидит. Артём мотнул головой. У него у самого она начинала болеть — не хватало еще ползущей температуры.       В мыслях то и дело крутился мотив, напеваемый Таей. Он вдруг вспомнил Аришу, которая попыталась изобразить что-то на гитаре… Она писала стихи, которые никому не показывала — даже ему очень-очень редко. А тут вдруг попросила у Алисы гитару, сказав, что ей кажется, что написала песню. Алиса хорошо играла на гитаре, долго занималась с учителями, а Арина так, иногда просила сестру научить хоть парочке аккордов.       — Ну смотри, этот палец туда, этот сюда, — Алиса налаживала гитару и напоминала что-то Арише.       Артём и Игорь Михайлович сидели за столом и смотрели на сестер, так копошащихся над гитарой. Арина, кажется, уже засомневалась, что у нее получится что-то путевое и хотела передать инструмент Алисе, чтоб она сыграла «Что такое осень», но та, как будто смекнув, отскочила от нее и села за стол рядом с отцом, взяв чашку с чаем и вафлю. Весь ее вид выдавал, мол, я занята, давай сначала ты.       Арина вздохнула, заправила каштановую прядь за ухо и прикрыла глаза, начав перебирать по струнам — сначала совсем невесомо, что звука не получалось. Потом — жестче, первые ноты были тихими и корявыми, аккорды словно не сочетались друг с другом. Она прикусила губу, получалось совсем не так, как она планировала. Попробовала еще раз, поменяв порядок аккордов, проговаривая шепотом слова песни. На ее лице постепенно появлялась улыбка — кажется, ей нравилось.       Артём забросил ногу на ногу и откинулся на спинку стула. Ему нравилось смотреть на нее, когда она была сосредоточена. Всё ее лицо было в неком напряжении, ей было абсолютно все равно, как она выглядит — и пусть ее губы то стягиваются в трубочку, то поджимаются, пусть ее подбородок подергивается и пусть ее брови хмурятся, сдвигаясь к переносице.       Кажется, она закончила репетицию. Прижала ладонью струны к корпусу гитары, подняла глаза на родственников, смущенно улыбнулась — Арина всегда стеснялась показывать плоды своего творчества кому-либо. Это всё — такое простенькое, для девочки-подростка, но не для студентки последнего курса медицинского университета. Она опустила глаза, поставила руки в нужное положение и начала. В этот раз аккорды звучали более складно, хоть и были наверняка самыми простыми.       — Птичка в клетке… гордо смотрит в небо… — Артём слушал, как она распевает каждый слог, как отдается тому, что проговаривает сейчас, как это действительно важно для нее. — Птичке в клетке больно слышать ветер… Птичке в клетке… ты поверь, не бойся. Птичке в клетке ты, дружок, откройся. Ты, дружок, откройся…       Она закончила. Небольшой куплет заставил Игоря Михайловича прослезиться и смахнуть эту скупую мужскую слезу. Аришка, его Аришка… какая же она настоящая, искренняя в каждом слове. Артём смотрел на свою жену, на ее вновь выпавшие из-за ушей пряди, на смущенную улыбку, которая становилась всё шире с каждым мгновением. Она видела, что родные оценили ее творчество. Это была лишь небольшая зарисовка, которую она планировала сделать полноценной песней, но пока ей было важно их мнение и, в частности, одобрение.       Алиса подскочила к Арине, забрала гитару, отставила ее в сторону и обняла за плечи с детским писком. «Аришка моя! Какая ты крутая!» — она сжимала сестру в объятиях. Арина расслабленно водила ладонью по спине Алисы и прикрывала глаза. У нее получилось. Теперь у нее есть стимул двигаться дальше. Это было далеко не самое лучшее ее творение, но отчего-то именно его захотелось показать. Было много личных. В частности, о ее чувствах к Артёму, которые она писала в моменты эмоциональных взрывов — положительных и отрицательных. Ей очень не хотелось, чтоб он когда-то их увидел. Не потому, что там была что-то, чего ему нельзя видеть, а из-за того, что это настолько личное, что ли. Настолько глубоко в ней эти чувства были, что, казалось, в этих словах вся она. А вдруг он не оценит? Вдруг посчитает ребячеством? Это был бы крах. Это как остаться голой посреди оживленной улицы.       — Ну что, будущий кардиолог-певец и… Тёма, ты куда собираешься? — начал Игорь Михайлович, кивком спросил зятя и услышал ответ. — И хирург, значит. — Алиса потянула Арину за стол и с широкой улыбкой уселась рядом с отцом. Он приобнял ее. — Ну и мой маленький ураганчик, конечно. Так вот, дети…       Дальше последовали отцовские наставления. Арина прижималась к Артёму, шепотом спрашивая, как ему — только честно. Артём приобнял ее, улыбнулся и, наклонившись к ее уху, сказал: «У меня самая талантливая жена».       «Она ее так и не дописала…» — пронеслось в его мыслях. Артём поднялся на один лестничный пролет, подошел к окну, вид из которого открывался на парковку перед корпусом, и сел на подоконник. В голове теперь то и дело раздавалась эта песня про птичку. Она заполонила его мысли. Он закрыл глаза. Именно под эту песню он вспомнил, как разнес квартиру. Еще ту, первую… Она словно саундтрек звучала в голове, а перед глазами вспыхивали картинки. Как кадры из старого кино.       Дверь за Максом и Кирой захлопнулась. Громко захлопнулась. Артём уронил ладони на лицо, сжал. Когда они все уже отстанут от него?! Сколько можно, в конце концов?! Он сам разберется, не маленький! Жгучая боль вперемешку с нарастающими злобой и отвращением поднималась всё выше и застряла где-то в области солнечного сплетения. Артём набрал побольше воздуха. Не помогло. Всё так же жгло. Руки выворачивало. Он отнял ладони от лица, сначала запустил в волосы и сжал их, что, казалось, сейчас вырвет с корнем. Суставы ломило. Будто выворачивало наружу. Сел. Сжал обивку дивана, крутя локоть то в одну, то в другую сторону.       Раздражение нарастало. Он тяжело дышал ртом. Глаза бешено бегали по комнате. В каждом клочке была Арина. Стоит у окна. Гладит одежду. Пишет конспект. Бежит на кухню к сгоревшему пирогу. Кричит на него. Кладет на него руку во сне. Целует в нос. С каждым новым воспоминанием дыхание становилось всё тяжелее и чаще. Воздух, кажется, доходил до живота и с трудом возвращался обратно. В каждой вещи. В каждой чертовой вещи — она! Вещи есть, а ее нет!       Артём соскочил с дивана. Глаза метались по комнате, цепляясь то за одну, то за другую вещь. Смел с рыком со столика всё — вазу, зеркальце, косметичку. Послышался лязг бьющегося стекла. Сорвал шторы с окна. Плутон вздыбился и заскочил на спинку дивана. Это она их выбирала. Скинул книги с полки — не дочитает она их уже! Внутри всё только разгоралось. Он хватал воздух ртом и заглатывал его слишком глубоко. Лицо горело. Руки всё так же выворачивало. Глаза метались, как у ненормального. Кинулся на кухню. Вырвал ящик со столовыми приборами, кинул его на пол. Смел всё со столешницы. Так всё было, когда они уезжали. Ударил кулаком в стену. Еще, еще, еще. Сорвал ветровки с крючков в прихожей. Маханул на пол, едва не разрывая. Схватился за голову и простонал. Сердце бешено колотилось. Его бросило в жар. Ногти впивались в кожу. Уперся затылком в стену. Ударился им. Опять. Сделал так нарочно несколько раз. Ноги подкашивались. Он съезжал на пол. Наверное, так и сходят с ума…       Артём провел ладонью по лицу, выдохнув. Кажется, навязчивый мотив стал исчезать из подсознания. Он не вынесет, если он будет его преследовать. Это… это будет, как «Дерево висельника» в «Голодных играх». Это будет просто невыносимо. Получается, он не сошел с ума тогда и даже не спился? Хмыкнул: «Еще чего не хватало. Тёма Северов и сопьется? Сторчусь уж тогда, че позориться». Он побил себя легонько по щекам, отгоняя воспоминания-вспышки. Он не помнил полной картины. Только жжение в груди и редкие картинки. И своё рычание, с которым он валил всё на пол. Еще раз мотнул головой. Сейчас он в санатории и ему надо найти Владика, а то желудок устроит забастовку.       На этот раз номер Влада оказался не заперт, и Артём спокойно вошел. Тот лежал на кровати, забросив одну ногу на согнутую в колене другую, и что-то листал в телефоне. И это без интернета в округе. Ладно, лезть в телефон к коллеге не в его правилах, а вот его холодильник наполовину опустошить — это он вправе. Всё же он платил и ходил за кто его знает сколько километров к Томочке.       — Ты где был? У меня уже кишка кишку съела, — Артём бесцеремонно открыл холодильник и изъял оттуда колбасу. Понимание, что вечно этим питаться не получится, заставило вздохнуть. — Ты, может, еще кастрюльку с плиткой сопрешь? Пельмени бы сварили.       — Слепая тощую или наоборот? — только сейчас Артём заметил, что Влад играет на телефоне в какую-то игру по типу «змейки», усмехнулся и заметил, что колбасы стало прилично меньше после того, как он видел ее вчера в последний раз.       — Чего? Ты где был, спрашиваю. Насмотрел себе тут бабулю что ли, или ты молоденькую медсестричку охмурил рассказами про лапароскопию? — Артём уже сварганил себе бутерброд, не захотел ждать чай — с кипятильником это мучительно долго. Влад убрал телефон, сел, глянул на жующего Артёма и вздохнул.       — Да ну их, этих медсестричек молоденьких, — как-то вяло отозвался Владик.       Артём аж поперхнулся сухим хлебом. В смысле «ну их»?! А кого не «ну»? Бабуль или вообще мужиков? Что там Кабанчик про «голубков» говорил?       — Ты сейчас что имел в виду?       — Да, знаю, странно, — Влад отозвался так же вяло.       — Не пугай, — Артём проглотил очередной кусок бутерброда и пока отложил его на стол, побив ладони друг о друга. Не, он понимает, двадцать первый век, всё такое, но не Влад же!       — Мне всегда нравились женщины постарше… — это звучало, как признание в чем-то не совсем законном или общепринятом.       Артём выдохнул, взял бутерброд и продолжил есть.       — На сколько старше? — покрутил ладонью в воздухе. — Ну примерно.       — Ну… — Влад задумался, приподнял глаза к потолку, будто там что-то было написано. — Лет там на пять, может, семь. Но не эти пигалицы двадцатилетние, да даже двадцать пять… не знаю, короче.       Он подошел к Артёму, взял нож и тоже сделал себе бутерброд. Встал рядом, смотря на кровать, на которой только что сидел.       — Ну как-то так всегда было. Мне даже в школе учительница нравилась. Вера Сергеевна. Ей лет тридцать пять было, такая женщина… — Влад прищурился, вспоминая славные школьные годы. — А одноклассницы, да даже старшеклассницы — ветер же в голове, никакой серьезности, — как будто фыркнул, пожал плечами, — может, потому и не складывалось с ровесницами.       — Да уж… не, ну на вкус и цвет, — Артём похлопал того по плечу, а про себя добавил: «Главное что училка, а не физрук!» — Так а пропадал-то ты где? Нашел себе… учительницу с тридцатилетним стажем?       — Так и знал, что ржать будешь. Еще этого коня тут не хватает, Макса вашего, он бы тоже поржал, — Влад обиженно отошел от Артёма, снова лег на кровать и взял телефон.       Артём почесал затылок. Он и не думал ржать. Так, подколоть немного… по-дружески.       — Макс меня знать не хочет.       — Никакую я училку не нашел!       Сказали одновременно, но прекрасно расслышали, что сказал собеседник. Влад повел плечами, мол, мне этот ваш Макс никогда не нравился. Артём посмотрел на Влада, который выглядел, действительно, как школьник, влюбленный в учительницу. Насупился, делает вид, что ему всё равно, что он, Артём, об этом думает. Такими Артём видел недолюбленных детей. Про таких ему говорила Арина — что они ищут мать в своей женщине, ищут ту любовь, ласку и заботу, которую недополучили. Так, может, Владик из их же числа? Да и на пять лет старше — это же не на двадцать пять. Ну тридцать с хвостиком ей будет, ну и что? Тем более он же его с собой не зовет.       — Ты прости, я не хотел так. Ну мы всегда так с парнями, думал, ты… ну, короче, в теме шуток таких, — весь словарный запас покинул его голову, — короче, я не ржал над тобой.       И правда, Влад ведь никогда не был в таких компаниях, он вообще был одиночкой. То ли по собственной воле, то ли его не принимали, то ли какие-то третьи факторы сыграли против этого. В общем, что бы ни было — во время учебы Евсеев не шутил такие шутки и не собирался прыгать на спор с моста после фармакологии.       — Да ладно, забыли. А Макс что? Так и не общаетесь?       Артём помотал головой, потом добавил: «Его право». Люди и правда приходят и уходят, пора это принять и относиться проще, а не воспринимать каждого одногруппника как друга на всю жизнь, как делал он в универе. И кто остался с того времени? Ровно никого. Влада вроде и можно, и нельзя было записать в эту группу. Во время учебы-то они не общались.       — Ты вообще как, утопленник? Пневмонии нет?       Стоило Владу задать этот вопрос, как у Артёма запершило в горле и он почувствовал набежавшую температуру. Так и хотелось обвинить Владика в чудом появившихся прямо сейчас симптомах, но понимал, что это просто он за своими воспоминаниями и разговорами не обращал внимания на вновь ухудшающееся самочувствие. Впрочем, некритично. По ощущениям, температура невысокая, горло вылечит. В том, что никакая пневмония не сидит в его легких, он был уже уверен.       — Пойдет. Если больше купаться не буду, конечно, — Артём усмехнулся, Влад насторожился, — да не топился я!       — Я верю, верю, — но голос Влада выдавал не столько то, что он ему верит, сколько то, что просто хочет свернуть разговор.       Артём подошел к холодильнику, взял какую-то часть продуктов — не всему же у Владика быть, вдруг он опять решит пропасть куда-то, найдет себе и правда училку и ищи его потом. Один бутерброд — это, конечно, маловато будет, чтоб наесться, но не клеящийся разговор с Владом его напрягал. Да и собственное состояние, если честно, не сильно располагало к беседам.       Попрощавшись с Владом, Артём с запасами съестного пошел к себе. Не успел он дойти до номера, как в кармане штанов раздался звонок телефона. Кое-как переложил все продукты в одну руку, достал телефон, на дисплее светилось «Максимильян».