На тихой глади озера

      Артём ввалился в номер, быстренько бросил продукты на кровать и ответил на звонок. Макс, судя по голосу, уже не думал, что тот ответит, как-то зазевался и будто покачнулся на стуле, когда услышал ответ на том конце провода. В этом был он весь. В любой ситуации он был тем самым другом, который сначала позовет всех сходить на «мрачный, страшный чердак», а увидев призрака — крикнет: «Юхуу, братан, ты прозрачный!» Местами Артёму казалось, что Макс — это какой-то Шегги, где-то потерявший Скуби-Ду. Кира смеялась, научилась не принимать всерьез этого «человека-праздника», иначе, понимала, долго их отношения не продержатся. Арина иногда не понимала его, его шутки, подколы, местами он ее раздражал, но все же была рада ему и Кире у себя в гостях, любила с ними гулять.       — Тёмыч, короче, мы просто с Кирой пособачились, ты под горячую руку попал, — Артём словно видел, как Макс качнулся на стуле назад, выводя свободной рукой странные узоры в воздухе. А может, прицеливался дротиком в мишень, прищурив один глаз.       — Что, насовсем? — Артём плюхнулся на кровать, та скрипнула. В то, что Кира ушла от Макса насовсем, он поверит, только если завтра ударит тридцатиградусная жара.       — Да не, уже помирились, — на фоне послышался голос Киры, и Артём смог разобрать что-то вроде «привет», тут же Макс подтвердил его догадки: — тебе от Кирюхи привет, — потом пауза, какой-то хлопок и звучное «Ай!» Макса, снова пауза и отдаленно, будто телефон отняли от уха, — да понял я, не буду больше Кирюхой называть! — дальше уже снова более четкая речь, телефон вернулся на свое место. — Из-за этого, собственно, и пособачились.       — Ничего не меняется.       — Зато, смотрю, у тебя меняется, раз вспомнил обо мне. Ты-то что, как? — голос снова был непринужденный, но как будто с характерным прищуром.       — Дядька в санаторий послал здоровье поправить. Владик Евсеев тут же, помнишь его? — говорить об Арине не хотел, не хотел говорить, что ему стало легче, что он снова хочет жить, не хочет снова вспоминать тот период жизни — пусть лучше о них с Кирой, о работе — ну хоть о чем — и надеялся, что и Максу хватит такта не задавать вопросов, как он выбрался из того болота.       — Евсеев? — Макс задумчиво протянул и снова покачнулся, словно вспоминая о ком идет речь. — Это из параллели что ли? Такой… ботанчик длинный, неприметный? — недлинная пауза. — И как я его вообще запомнил… — обращенное к самому себе.       — Ну, в принципе, да, — Артём хохотнул и осознал: действительно, раньше он бы и сам в подобных характеристиках описал Влада, а сейчас он будто разглядел, что этот «длинный, неприметный ботанчик», на самом деле, довольно интересный человек, которому теперь он еще и обязан жизнью, который один из многих на работе не шептался за спиной, не презирал, а наоборот прикрывал…       — Сильно нудит?       — Да он нормальным парнем оказался, — рассказывать Максу о том, что Владик прикрывал на работе — снова вернуться в те дни, а этого Артёму хотелось меньше всего, поэтому он оказался только рад, когда Макс вдруг спохватился, словно завис в воздухе, а потом протараторил: «Ладно, Тёмыч, до связи, у меня вторая линия. Ва-ажная!»       Не дождавшись прощания, Макс сбросил вызов, а Артём услышал гудки с так и оборвавшимся на полуслове «давай, до связи». Артём покрутил телефон в руке: не изменилось, казалось, совершенно ничего. Кроме того, что Владик теперь не паренек, которого в момент с хорошим настроением можно позадирать, посмеяться, обсудить стоптавшиеся давно кроссовки с «китайского рынка» и «хонор» с треснувшим экраном.       Сейчас Артём по-другому смотрел на этого человека, который пусть и считал его «блатным», но не отыгрался на нем, когда была прекрасная возможность бегать и жаловаться главному, подговариваться в разговорах с остальными коллегами, когда те обсуждали его. Да и сейчас он мог не плыть в ледяную воду, чтоб его спасти, мог побежать за подмогой, просто покричать, чтоб он, Артём, пытался плыть к берегу, снимал куртку или еще что-то, что не принесло бы никакой практической пользы. Он ведь был не обязан рисковать своей жизнью ради непонятно кого. Не друга, даже не приятеля до недавнего времени. Так, знакомый, которого могли позадирать, а потом еще и окрестили «стукачком».       Артём забросил ногу на ногу, заложил руки под затылок и вздохнул. Получается, люди, которых он считал друзьями, остались с ним. Опять звезды сходились в созвездие его жизни, и он выходил сухим из воды — и в прямом, и в переносном смысле. Только вот жизнь все еще оставалась разделенной на «до» и «после». В какой-то момент ему показалось, что сейчас он снова возвращается к той жизни, если бы сейчас к нему сзади подошла Арина, закрыла ему глаза ладонями, а потом долго-долго извинялась, что так получилось.       Тогда, все эти полгода, он наивно ждал какого-то чуда. Ждал, что сейчас он закроет глаза, а когда откроет — она будет лежать рядом, или готовить завтрак на кухне, или разбудит его, потому что будильник не прозвенел. Каждый раз он просыпался, оглядываясь. Каждый раз вспоминал, что ее нет. Каждый раз вспоминал тот сон, где она, такая испуганная, просит не отпускать ее. Где-то к августу он начал думать, что лучше бы ее не было в его жизни — сейчас было бы не так больно. Лучше бы он был один всё это время — одиночество не так сводит с ума.       — Арина! — Артём на ходу надевал куртку, выскакивая из корпуса за уходящей Ариной. — Терехова, твою ж налево, мы ж договорились погулять! Ты забыла что ли?       — Тём… — она замялась, переступала с ноги на ногу и уводила глаза в пол, — ты когда предложил, я согласилась, а потом… думала, уйду, ты сам забудешь тоже.       Артём непонимающе смотрел на нее, так и готовый выпустить пару ласковых, но не совсем цензурных характеристик. Мимо проходили одногруппники: их взгляды раздражали. С присвистом прошел Макс, Арина еще сильнее засмущалась и быстрым шагом пошла в сторону остановки. Артём тяжело вздохнул и пошел за ней, поравнялся и спросил: «Это мы уже гуляем? — Арина вроде улыбнулась, но тут же снова растерялась. — Динамо так динамо, чё теперь».       — Тём, ну я как-то… ну не умею я с парнями, как-то… неловко что ли, — ее щеки вспыхнули, и она поспешила укутаться в повязанный на шее платок.       — Ты серьезно?       Она чуть было приоткрыла рот, но тут же его закрыла и, как школьница, отвела глаза. Артём смотрел на нее — на такую бойкую обычно и такую стеснительную сейчас. Он бы и не подумал, они же хорошо общались всегда, в чем проблема попробовать пообщаться чуть ближе? Не в постель же он ее сразу зовет. Вообще с безобидного начал. Она, конечно, была не такая, как Кристина или Даша, которые вечно что-то выдумывали. Она была гораздо спокойнее, но и в тени не сидела. Обычно общалась со всеми, в том числе с парнями, у нее были подруги. Так что сейчас не так? Просто общаться с ним она может, а как с парнем — нет?       — Ты мне нравишься, правда, — она сказала это, потом огляделась: нет ли поблизости того же Макса или еще кого-то из знакомых. Вздохнула. — Короче, можешь звонить в психушку, я сама понимаю, что чокнутая, — Арина развела руками и поджала губы, — несу какую-то чушь. А теперь ты еще знаешь, что нравишься мне — вообще зашибись!       Тут Артём уже заулыбался и разглядел в этой девушке ту Арину, которой он вчера вечером, уже буквально перед сном, написал с предложением прогуляться. А перед этим говорил, что она хорошо выглядит. А перед этим еще какие-то попытки ухаживаний и прощупывания почвы с чутким надзором Макса, выполнявшего роль главной свахи страны. На предложение погулять она согласилась. Он же не знал, что из-за этого она потом не спала всю ночь.       — Так ты мне тоже, — теперь уже Артём развел руками, Арина подняла глаза. — Слушай, Терехова, ну его нахрен эту прогулку, я уже замерз, — потер ладони друг о друга и взъерошил волосы — шапки на голове, как обычно, не было, — пошли лучше пожрем. Я не кусаюсь. Особенно когда сытый. Так что советую нам меня накормить.       Арина улыбнулась, поправила лямку рюкзака на плече и кивнула. Артём чуть закатил глаза: скольких усилий ему потребовалось, чтоб уговорить ее просто перекусить вместе. Что же дальше-то будет…       — Ты чего, меня боишься что ли? — доедая бургер, все же задал волнующий вопрос Артём. Повода он вроде не давал. Да и общались нормально. А тут с чего вдруг что-то поменялось? Он что, на маньяка похож?       Арина отставила в сторону стакан с газировкой и вздохнула, не зная как объяснить свои ощущения. Поймет ли он вообще, не посмеется ли. Это был первый парень, который так сильно привлек ее внимание, а сейчас еще и сам признался в симпатии… Вроде радоваться надо и сиять от счастья, а она испугалась.       — Тебя — нет, — заключила она, Артём хмыкнул, — а вот какой-то неизвестности — да. Ну знаешь… у меня ведь отношений не было. Я вот вроде хочу, да, всё такое, а вроде… как из зоны комфорта что ли выхожу. Ну вот я одна и одна, кажется, что проще одной реально. Никаких тебе переживаний лишних, всего такого. Вдруг ничего не получится, — никак не получалось сформулировать главную мысль, — я привяжусь, проблем больше будет. А так, буду одна, и не будет. Тупо, да, я знаю. Но страшно.       Когда она начала говорить, Артём откинулся на спинку диванчика, потом снова оперся о стол, под конец подпер голову согнутой в локте рукой и, когда она закончила, только и сказал: «Капец у тебя тараканов, а так и не скажешь».       Сейчас было смешно вспоминать то время, второй курс с его промозглой осенью — сырой, мерзкой, резко сменившей бабье лето на стабильную холодрыгу. Как они потом после того обеда все же пошли погулять, как Артём сказал ей, что они просто гуляют и, может, она еще вообще его выбесит и у них ничего не получится. Как Арина фыркнула и сказала, что еще замуж за него выйдет. Как они все же продрогли в тот день, а признались в этом только когда пальцы не отогревались уже даже в карманах.       Аришка… тогда она показалась ему странной. А ведь он думал, что за тот год — их первый курс и начало второго — узнал ее, понял, кто перед ним. Как он ошибался… Он не знал ничего о ней и сколько узнал при их сближении. Она открывалась с абсолютно других сторон — тех, которые не были доступны другим ребятам. Она была такой же веселой и разговорчивой, как в универе, но это была такая верхушка айсберга. Он бы никогда не подумал, что Арина Терехова может так долго и громко ругаться. Она же за пару часов успокаивалась и первая писала ему. Макс не поверил, когда Артём сказал ему, что его Арина послала далеко и в известном направлении, а увидев сообщение — не поверил еще больше. Чтоб Арина Терехова — и так… Это ж не Кристина и не Марина.       Детьми были, что сказать. Потом Арина хоть и с осторожностью, но пошла на сближение. Они переписывались, созванивались, иногда куда-то ходили, и в какой-то момент у нее появился уже другой страх: что эта их история закончится. Знала бы она, как всё будет… Знал бы он, что у нее осталось меньше десяти лет.       Артём увидел уведомление о сообщении в соц.сети, но, попытавшись открыть его, увидел вечно загружающуюся страницу. В правом углу экрана, рядом со значком связи, красовалась буква «Е», по сути значившая, что интернета нет. Вздохнул: глушь давала о себе знать. Пару раз до него таки смогла дозвониться матушка, но оба раза Артём быстро увиливал от разговора: то у него «процедуры», то связь плохая и он ее совершенно не слышит (хотя слышал замечательно). Подошел к окну, проверяя дедовский метод — связь лучше у окна, но не заметил разницы: на экране ничего не изменилось, кружок загрузки так и продолжал мозолить глаза. Артём оставил телефон на подоконнике в надежде, что чудо все же произойдет, и подошел к кровати, где всё так же валялись колбаса и остальные припасы, быстренько запихнул всё в холодильник и задумался о том, что хочет чего-то более сытного, чем бутерброд. Яичницу на солнце не пожарить, пельмени в чайнике не сварить — какие там еще походно-общажные байки Владик рассказывал?       Вопрос пропитания нужно было решать как раз с Владиком. Как они там в общаге выживали? Ну, во-первых, с плитой и кастрюлей, конечно, это Артём и сам понимал, а во-вторых… ну должно же быть что-то, что решит эту проблему. Можно, конечно, попытать счастье и спуститься на обед, ну не каждый же день там такие произведения кулинарного искусства, вдруг иногда и котлетка какая пробежит — мясо-то испортить еще постараться надо, тем более фарш, тем более с какими-нибудь макаронами или картошкой… От вкусных мыслей у Артёма заурчало в животе, он глянул на часы — до обеда еще оставалось несколько часов, завтрак-то недавно прошел. Гулять идти не хотелось — последняя прогулка как-то отбила желание, мало ли у недоброжелателей появится желание подножку ему поставить в самый неподходящий момент.       Артём отрезал себе еще бутерброд. Да, на таком питании он точно долго не протянет. Давно ли он стал так рассуждать? Недавно ему и этого было за глаза, а чтоб закусить — так и вообще отлично.       Холодный порывистый ветер, отрезвляя, залазил под легкую куртку. Хотя сильнее, чем дядин выговор, не отрезвит, наверное, ничего. Евсеев, скотина! Кто его просил доносить?! Стукач… Теперь с работой можно прощаться. Да и черт с ним! Уволят — и ну их в задницу! Пнул какой-то камешек перед собой, никто его не понимает. Никто не может его понять! У него весь мир перевернулся, у него нет мира больше. Он всегда получал, что хотел. Всегда! Может, не прям сразу в руки. Может, родители дразнили его. Но получал! Учеба, свадьба, машина, работа — всё!       А что сейчас? Его ткнули носом, как провинившегося котенка, что он чертовски не прав. Что мир не вертится вокруг него, и Земля не перестанет вертеться, и Солнце не погаснет от его неудач и лишений. Эта земля уходила из-под ног, крошилась, как будто пытаясь уронить его в бездну. А он не сопротивлялся, не отскакивал назад, а податливо ждал, когда почувствует треск стопами. И, кажется, уже чувствовал. Сегодня. В операционной.       Евсеев, сволочь, никогда ему не нравился. Стучит дядьке, чтоб по карьерной лестнице подняться. Подлиза… Как хорошо, что хотя бы на учебе был в другой группе, а то он, Артём, рехнулся бы с таким… лучшим другом вышестоящих шесть лет бок о бок. Хотелось набить ему морду, наорать, но когда дядя отпустил его с головомойки, Евсеев уже сдал смену и умотал домой. К жене поди. Похвастаться, что стал еще на шаг ближе к главврачу. В любимчики выбивается. Открыли наверняка бутылочку вина, зажарили курицу, сидят и ухмыляются, как его, Артёма, подставили. «Ненавижу! Ненавижу! Всех ненавижу! — сквозь зубы прошипел Артём и ударил кулаком в стоящий рядом столб. — Пошли все к черту! Все! Когда я уже сдохну…» — он обхватил голову руками и глянул на проезжую часть.       Секунда.       Артём упирается взглядом в проносящиеся мимо автомобили. Скорость. Опасность. Смерть. Они завораживают его. Рык двигателя. Три полосы в одну сторону, столько же в другую. Машины пролетают мимо него одна за другой. Черные, белые, красные. Дыхание перехватывает. Пора?.. Может, раз — и всё? И не мучаться больше, черт подери? Хватит с него уже. Он — букашка какая-то в этой гребаной жизни. Он ничего не значит. Его жизнь ничего не значит. А его мелкая жизнь теперь не имеет смысла. Все равно помирать, так какая разница — когда? Через лет пятьдесят или сейчас? Полвека таких мучений он не вынесет. Хватит. Если есть жизнь после смерти, то сегодня он это узнает. А если нет, то зачем тогда это всё? Так всем будет лучше. И ему в первую очередь.       Шаг ближе к проезжей части. Остался еще один. И всё. Машины здесь носятся будь здоров, тем более поздним вечером — это только на руку. И хоть бы сразу — а то опять мучаться. Шило на мыло. Закрывает глаза. Сжимает кулаки. Выдыхает. Вспышка в голове. Он видит, как они с Ариной садятся в машину, отъезжают от дома, едут… Во всех этих машинах, проезжающих мимо него, кто-то есть! Там живые люди, у которых семьи, дети, близкие! Отшатывается назад, делая несколько неуверенных шагов, и упирается в ствол дерева. Снова смотрит на пролетающие машины. Там люди. Он испортит им жизнь. А вдруг в салоне дети? А вдруг беременная за рулем? Да мало ли кто и что!       Он не помнил, как добрался до дома. Помнил только сумасшедшую тираду мыслей, преследовавшую его последующую ночь. Накрывал голову подушкой, стискивал зубы, но она не оставляла — мысль о том, что такое жизнь, смерть, самоубийство, убийство. Так и сходят с ума. Когда голову контролировать не получается. Он сходит с ума. Но он же сказал, что его больше нет. Он умер там, с Ариной. Черт возьми, убейте его кто-нибудь, у него самого не хватит духу. Когда он подходил к окну и думал о том, чтоб прыгнуть, у него застывала кровь в жилах — это казалось страшнее, чем под машину. Примитивный инстинкт самосохранения обострился. Он не сможет. Когда он, черт возьми, сам уже сдохнет. Это тело оказалось на редкость живучим. А вот душу измяли и разорвали на мелкие куски. И сшить уже никакой хирург не сможет. Даже треклятый Евсеев.       Остаток дня прошел в лучших ожиданиях Артёма. Обед был на удивление съедобным. Правда не желанная котлета с картошкой, но нисколько не хуже утолило голод. Всё же загрузилось сообщение от Макса, где он сообщал, что его взяли на новую работу и шлет он всю эту медицину к чертям собачьим. Даже с матерью поговорил спокойно, не отбрыкиваясь и не сливая разговор. Кажется, она наконец-то успокоилась, услышав внятный ответ на все вопросы. Теперь, Артём надеялся, на какое-то время оставит его в покое и не будет доставать вопросами о качестве питания, о котором, к слову, пришлось приврать. Зиночка, наверное, ни разу в жизни не слышала такой оценки своих блюд.       Был уже вечер, когда Артём, лежа на кровати, снова перещелкивал каналы и услышал странные звуки из соседнего номера. Выключил звук на телевизоре и прислушался. Сначала было слышно, будто металлическое ведро с водой то ли пнули, то ли случайно опрокинули. Потом — мужской голос, что-то на повышенных тонах доказывающий. Потом — женский вскрик. Артём прислушивался ровно до этого момента, затем решил вмешаться. Там явно происходило что-то неладное. Дернув дверь в соседний номер, он увидел то самое опрокинутое ведро, закрывающую лицо ладонями всхлипывающую Таю и Кабанчика, замахивающегося на ту.       — Во-от, и он пришел! Не извела! — он погрозил ей указательным пальцем и обратился к Артёму. — Это ж она тебя утопить хотела, к себе утащить. Нечисть такая! Ух, я тебе! — с размаха влепил Тае пощечину, та еще сильнее вскрикнула и, пошатнувшись, налетела на угол кровати.       Артём подскочил к Кабанчику, с размаху ударил того по лицу и отошел, не говоря ни слова. Взял Таю под руку, пнул валяющееся на полу ведро и вывел ее из комнаты, игнорируя постанывающие вопли Борис Иваныча: «Сволочь! Тебе ж лучше бы было! Ну и пошел ты лесом с этой девкой!». Артём молчал, завел в свою комнату, усадил на кровать, уперся спиной в стол, обхватив столешницу пальцами, и выдохнул.       Всё произошло совершенно неожиданно. Он даже подумать не успел. Просто вступился, просто врезал, хотя поступать настолько необдуманно Артём не привык (не считая попытки броситься под машину). Выдыхая, он снова прокручивал то, что только что произошло. Борис Иваныч, конечно, псих и бить девушек нельзя, но… с чего он решил, что это Тая его толкнула? Он что-то видел, знает? А вдруг это правда?       — Почему он сказал, что это ты хотела меня утопить? — голос вдруг стал холодным, равнодушным, отгораживающим его от нее.       Тая пожала плечами, потом задрожала: сначала едва заметно, а затем уже ощутимо для стороннего глаза. Поднесла руки к лицу и дрожащим голосом, держась за больную щеку, сказала: «Он мне сказал, что я неправильная! Что меня не должно быть! Что я только вред всем несу! А я никому ничего плохого не хочу! Никому! И тебе тоже!» — она уперлась взглядом в его глаза, и Артём снова замер. Снова тот парализующий, живой взгляд. Что с ней за метаморфозы происходят?! Кто она такая вообще?       Артём сглотнул. Ее глаза будто нашептывали, что она не виновата, укореняя это в сознании. Она гипнотизировала его, заставляя поверить себе? Возможно. Но отчего-то Артёму совсем не хотелось разорвать эту невидимо-неуловимую связь, сейчас образовавшуюся между ними. Они разговаривали глазами. Она говорила, что не виновата. А он — что верит ей. Снова не было будто ни шрамов на ее лице, ни тумана вокруг нее и в ней. Только маяки, способные из него вывести.       Первым отвел глаза Артём, опустив взгляд к полу. Тая спохватилась, но не убежала, как предполагал Артём. Он-то думал, что сейчас она начнет причитать, хлопотать и убежит, как делала это обычно, но она сидела, рассматривая его, комнату, свои руки — и по кругу. Такая странная, но почему-то кажущаяся безобидной. Возможно, это его главная ошибка — верить глазам, чувствам и подсказкам изнутри. Но разум ли это подсказывает или больше что-то чувственно-эмоциональное?       — А вода в озере сейчас очень холодная? — странный для Артёма вопрос нарушил тишину. Это она у него спрашивает? Она же совсем недавно купалась в этом озере ночью и чувствует себя сейчас прекрасно. Хотя, надо признать, он тоже не свалился с тяжелыми последствиями. Отделался легким испугом и все еще не высохшей курткой. Правда что ли целебная у них тут водичка?       — Это ты меня спрашиваешь? Ты ж сама купалась недавно, я тебя видел.       Тая вылупила глаза, часто заморгала и замотала головой в стороны, отрицая что-то. Что? То, что купалась, или то, что кто-то ее тогда видел?       — Я никому не говорил, — про себя добавил: «Владик не в счет». — Но этот, — Артём стукнул по стене, примыкающей к номеру Кабанчика, — тоже видел и трещал об этом своим дружкам.       — Я не купалась, — все еще мотая головой, опровергла Тая. — Уже осень, там холодно, осенью нельзя купаться.       Артём смотрел на ее искренне удивленные глаза и ровным счетом терял нить происходящих событий. Он уже было уверился, что это Тая там была ночью, как она сама лично это опровергает. Тогда кто? И был ли там кто-то? И кого тогда видел Кабанчик? Ладно одному, но двоим не кажется…       — Странное у вас тут всё… — протянул Артём, чувствуя, что снова перестаёт понимать и контролировать то, что происходит вокруг. Оглядывая комнату, он зацепился взглядом за неубранную со стола в холодильник колбасу и добавил: — даже кормят отвратительно. У нас в универской, да и в школьной столовке и то лучше кормили.       — А как там кормят? — она захлопала глазами, тут же сменив выражение лица на более добродушное, и, кажется, искренне ждала его ответа.       Артём пожал плечами, мол, ладно в универе не училась, но в школе-то должна была. Даже если она росла в детдоме, как говорил Марк, то и в школу ходила, и в этом самом детдоме их же тоже чем-то кормили. И вряд ли ресторанными блюдами. Он сел на кровать рядом с Таей, вздохнул и сказал: «Где как, а у нас было… ну, считай, Зиночкина запеканка с нормальной котлетой. Пятьдесят на пятьдесят, я бы сказал». Тая заулыбалась, будто прося его рассказать что-то еще. Спрашивала какие-то простые истины, с таким любопытством и упоением слушала его, что Артём и сам не заметил, как, наверное, впервые спокойно упоминал Арину. Как одногруппницу. Не как жену или любимую девушку. Просто была такая девушка в их группе — Арина Терехова… Северова. Как Макс. Как Сашка. Как Кристина.       Артём продолжал рассказывать, не сразу заметив, что Тая, прислонившись щекой к стене, заснула. Он пошевелился, она сползла назад, корпусом оказавшись полностью на кровати, а ноги — на полу. Артём забросил их на кровать, осторожно подложил ей подушку под голову. Вроде бы надо разбудить, попросить покинуть комнату и идти к себе, но… не смог почему-то. Так Арина всегда не хотела будить заснувшего на их диване Плутона. Ну и что, что у них завтра пара в восемь, зато котик выспится, а они подождут. Так и он сейчас. Достал из шкафа свитер, скомкал его, подложил под голову — подушка была одна, и сейчас она занята, а спать без нее тоже неудобно. Не раздеваясь, лег рядом. Это, наверное, самая странная ночь в его жизни. Хотя и думал, что совсем не заснет в эту ночь, что присутствие Таи и табун мыслей не даст ему расслабиться и забыться, сон пришел буквально в первые десять минут. Странное спокойствие окутало и теплом разлилось по телу. Здесь всё странное.