На тихой глади озера

      Весь оставшийся день Артём время от времени всё же выходил из номера, хотя крайне не хотелось, чтоб найти Марка и поговорить с ним. Его не отпускало ощущение вины и недосказанности. Тая вряд ли могла что-то внятно объяснить, хотя она, наверное, последняя, кого можно было бы заподозрить в измене. Она такая… мало того что нелюдимая, так еще и наивная, как ребенок. Действительно, при взгляде на нее вряд ли могли возникнуть романтические или плотские мысли, скорее какие-то дружеские, а с его стороны еще и профессиональные. Если честно, Артём был бы не прочь посмотреть мед.карту Таи, он не сомневался, что найдет там что-то интересное. Хотя… а кто ее тут обследовал? А если и обследовали, то в нужном направлении? Вряд ли это было кому-то надо. Да и Марк больше походил на ее брата, чем на мужа. Какая-то несуразная пара. Но если он действительно полюбил ее, более того — ревнует вон как, тут Артёму не оставалось ничего, кроме как принять непонимаемое.       Марк не попадался ему на глаза. К вечеру смешки поутихли, народу, видимо, надоело перебирать одно и то же на сотый раз. Благо, когда они с Таей спускались с крыши, их никто не видел. А то этим стервятникам только дай повод, остальное они раздуют сами. Кабанчик на глаза больше не попадался, что показалось Артёму сначала странным (он думал, кто-кто, а уж он захочет позлорадствовать), но потом стрельнуло понимание: он боится отмщения. Боится, что Артём решит восстановить справедливость, причем разговаривать тут уже было бесполезно, а значит Борис Иваныч, признавая его физическое превосходство, решил отсидеться и переждать бурю. Возможно, даже у кого-то из своих приятелей, чтоб не одному.       С Таей он тоже не хотел больше видеться, чувствовал, как привязывается к этой девчонке, и пусть для него это обычные приятельские чувства, то для нее — вряд ли. Вернее, не имея здесь друзей и близких, она действительно тянулась к нему, и для нее это могла быть очень сильная привязанность. И Марк был прав, он уедет, а она останется и будет очень расстроена, что больше его не увидит. А обещать, что вернется, Артём не мог. Да и пока не понимал, хотел ли вернуться сюда когда-нибудь. Не настолько сильной пока была его привязанность к Тае, что он бы в обязательном порядке мотался сюда к ним по два раза в год. А значит, и хватит с него этого общения. В следующий раз, если таковой случится, он попросит ее уйти к себе, он не будет реагировать на ее откровения и попросит лучше рассказать это Марку. Ведь он ее муж.       Головная боль с новой силой разразилась. Он сомневался, что дело было в недавнем купании. У этой всё было другое: на давила на виски и отдавала в лоб, была интенсивной и била приступами. Местами ему казалось, что отпустило, как она, будто схватка, начинала закручиваться и расползаться по голове, в какой-то момент давая кульминацию. Он спустился вниз, надеясь, что не придется много объяснять и ему просто дадут таблетку, а не станут думать, что у него началась какая-нибудь пневмония, и не отправят проходить всех врачей и обследования. Хотя… какие тут обследования? Плюнуть в колодец — и если вернется, то у тебя не пневмония, просто ты скотина, которая плюёт в колодец?       Медсестра была, кажется, та же самая, что и тогда приносила ему парацетамол. Кажется, она была чем-то обеспокоена или расстроена и не стала даже задавать вопросов, просто сунула ему таблетку и сказала запить водой. И всё же она странная. Какая-то… почему-то Артёму приходило в голову слово «ненастоящая». Он сам не понимал, почему. Просто… просто ненастоящая она. У такой под костюмом вполне может быть хвостик или крылышки. Второй ассоциацией стало «не отсюда». Она не походила на местный контингент. Хотя тому же Марку, наверное, подошла бы. Артём поблагодарил медсестру, всем видом показывавшую, чтоб ее поскорее оставили, и пошел к себе. Таблетка вроде как стала понемногу действовать, голова успокаивалась, и уже не так сильно отдавало в лоб, и не так ломило виски.       Артём всё так же не находил себе места. Теперь он не отвлекался даже на боль. Ответственность за произошедшее тяжелым грузом навалилась на плечи. Давно он не чувствовал такого. Давно не переживал такой тяжести, что снова возвращало его в эти злосчастные полгода. Но сейчас у него есть возможность всё исправить. Сейчас он может. А тогда не мог. Артём поймал себя на этой мысли и рассмеялся, почти в истерике. На него давила и утренняя ситуация, но при понимании, что в столь незначительной в масштабах его жизни ситуации он может повлиять на ее исход, а в той, что разделила эту самую жизнь на «до» и «после» — не смог сделать ничего. Он обхватил голову руками и повалился на кровать. Разные мысли крутились в голове, высасывая из него силы. Ему казалось, что он снова проваливается в бездну. Бездну, где он беспомощен и бесполезен, где он слышит голос Евсеева в операционной «ты что творишь?! Отошёл от стола!», где почти шагнул на проезжую часть.       — Тём? — только спустя несколько мгновений он понял, что это был голос Влада, и он был не из воспоминаний, а здесь, наяву.       Артём повернулся и увидел, что Влад стоит напротив кровати, оперевшись о шкаф. Надо же, он совсем не слышал, как тот вошел, хотя ведь не спал. По виду Влада было заметно, что стоит он не только что вошел и, вероятно, звал его уже тоже не раз. Артём провёл ладонью по лицу. А может, спал? Отсюда и столько навязчивых мыслей о прошлом, кружащихся в ярких красках одна за другой, и голосов, перебивающих друг друга: и матери, и отца Арины, и дядьки, и Влада. И вот последний стоит перед ним, и его лицо выражает скорее непонимание, чем что-либо еще. Еще, может, растерянность.       — Что-то случилось? — он сел на кровати, чувствуя, как холодный воздух лезет под мокрую футболку. Да, наверное, всё же спал на грани с реальностью.       — Ага, вот думаю статью по сомнамбулизму написать, пойдешь исследуемым? Ты знал, что ты во сне разговариваешь?       В его голосе прозвучало что-то вроде иронии, и Артём почему-то подумал о том, что никогда и подумать не мог, что над ним будет смеяться Владик Евсеев. Сон и правда был странным. Он действительно был на грани. И будто одновременно в разных местах. Он мог поспорить, что шевелился, был в сознании — был здесь, а не во сне. Вспоминал прошлое, то есть контролировал процесс. А ведь сны разрешения не спрашивают. Или ему только казалось, что контролирует? И на самом деле, мозг просто сам подсовывал эти картинки, фразы, а он лишь думал, что это он так решил? И снова в голове мелькнуло то странное слово — «ненастоящее». Тут действительно есть что-то ненастоящее. Здесь всё странное.       И правда, сейчас у него не было такого чувства безысходности. Ему не хотелось лечь и лежать, не хотелось снова жить так, как жил те полгода. А вот только что он был уверен, что снова валится в ту бездну, что из нее всё же нет выхода. А прошло ведь всего… а сколько времени, собственно, прошло?       — Бред, — фыркнул Артём. Неужели Арина бы не сказала ему за столько лет, что он говорит во сне? — Я бы знал такое. А сколько времени?       — Шестой час, — Артём хмыкнул: ему казалось, прошло от силы полчаса, но никак не два с лишним. — Бред не бред, а я слышал, что ты говорил. Мог бы сказать, что мне совестно, что я подслушивал, но, прости, я зашел на фразе «Евсеев скотина», не мог не дослушать.       Артём провёл ладонью по лицу. А вот теперь слово «странно» заполонило разум. Больше у него объяснений не было. Он понял, о чем говорит Влад — о том дне, который он тоже вспоминал, когда он чуть не сиганул под машину и когда чуть не убил пациента в операционной, обвинив Влада в доносе главврачу. Но он был уверен, что лишь вспомнил это. Сам вызвал это воспоминание и эти слова лишь звучали в его голове, он не говорил их. Теперь уже мысли о самоконтроле пошатнулись. Как давно он сходит с ума?       — У тебя есть знакомый психиатр? — без капли иронии спросил Артём, подняв глаза на Влада; в этом взгляде читалось искреннее отчаяние и непонимание. — Мне казалось, я не спал. Как будто бы был здесь и сейчас. Понимаешь, это не то чувство, когда ты типа не спишь, а потом оказывается, что прошло три часа, это другое какое-то. Я был уверен, что это я решил вспомнить тот день. Но я не говорил ничего, но при этом слышал эти слова. Ну, правильно, я же говорил их тогда, в воспоминании и слышал. Но раз ты их слышал, значит я их говорил. А я не помню. Это странно. Я как будто со стороны на себя смотрел что ли, как изнутри, и слышал то, что говорил, а не вспоминал, — он схватил голову, не в силах объяснить то странное чувство, просто не хватало слов.       Он понимал, что со стороны казалось, будто он просто не помнил, как заснул, но это было совершенно другое чувство. Как будто он был здесь не один, и первым, о чем Артём подумал, было раздвоение личности. Но как давно это началось? Может, при аварии головой приложился, а сейчас «инкубационный период» кончился? Может, он уже давно и не он, живет же один, мог не контролировать некоторые моменты, запивая их алкоголем. Мысли были одна безумнее другой. Казалось, уже от них можно сойти с ума.       Влад сел на стоящий рядом стул, задумавшись. Сказанное Артёмом показалось странным, другого слова не получалось подобрать. Ему правда хотелось сказать, что Артём просто не понял, как заснул, а говорить во сне — так это от стресса, возможно. По крайней мере, сразу бежать к психиатрам ему казалось не самой хорошей идеей, особенно учитывая их специальность. Это могло сразу перекрыть дорогу Артёму. Сначала стоило бы разобраться, есть ли что-то, вызывающее опасения. Если это психиатрия, она одним эпизодом не ограничится. В сторону того, что ничего страшного нет, говорило еще и то, что сам Артём сразу же спросил про психиатра. Значит, что-то напугало его. Значит, это было впервые. Возможно, это и дебют заболевания, но, скорее, просто от какого-нибудь перенапряжения.       — Знакомый есть, но давай разберемся. Это было впервые? — Артём кивнул. — Сейчас ты чувствуешь что-то странное? — помотал головой отрицательно. — Тём, мой совет: обожди с психиатром. Ты хирург. Это может плохо кончиться для карьеры. Поставят какой-нибудь диагноз, которого в помине нет, и иди увольняйся. Понаблюдай за собой. А я понаблюдаю за тобой. Вряд ли психушка проявляется только во сне. Думаю, я замечу что-то. Хотя… — он осекся. В голове вдруг сошелся последний кусок паззла. Никто не толкал Артёма в воду. Это сделал он сам. Только ему казалось, что не он. Это снова мог быть подобный приступ, когда он был не здесь. — Что ты помнишь о том дне, когда упал в воду? Ты уверен, что там был кто-то, кроме тебя?       Влад сделал такой акцент на последние слова, что у Артёма по телу прошлись мурашки. Он намекал на то, что голова съехала уже давно и он тогда нырнул сам, просто придумав и поверив в то, что кто-то толкнул его? Что он снова был внутри себя, а телом руководило что-то иное? Это казалось невероятным! Так он что, псих со стажем? Нет! Он очень четко помнит тот момент. Он был в здравом сознании. Он вспоминал их свадьбу. Никаких странных ощущений, всё максимально реально. Нет, тогда совсем другое!       — Тогда, как я понял эту хрень, я должен был в тот момент думать об этом. Думать, что меня толкают. А я этого не думал. Вообще вспомнил уже позже, когда очухался. Нет, не думаю, — он сказал это твердо, безапелляционно, на что Влад лишь кивнул, делая себе в голове пометку проследить за поведением Артёма. Сам же Артём, несмотря на твердость своих убеждений, уже не был ни в чем так уверен. Мысли, что он сходит с ума, одолевали и, кажется, действительно сводили с ума.       Спустя еще полчаса подобных разговоров, в результате которых они пришли к тому, что с психиатром пока лучше не торопиться, а подождать повторных приступов, если они, конечно, будут, решили понаблюдать в динамике. Влад был уверен, что Артём не смолчит о них, если те будут. Артём понимал, что молчать уже не будет иметь смысла, раз сказал сейчас. Но когда Влад ушел, задумался о том, стоило ли вообще так сразу кричать о психиатре и выкладывать максимально всё, не попытавшись разобраться самому? Еще более странным казалось ему то, что в этом полусне его снова затягивало в прочную безысходность, все те чувства, что душили его полгода, вернулись и с новой силой вцепились в шею. Он не думал, что их можно вызвать по первому желанию (а то и вовсе не имея ни малейшего), вот так запросто.       Артём подошел к окну, желая открыть его. В комнате становилось душно, свежий воздух мог вполне притупить вновь зачинающуюся головную боль. Пить вторую таблетку парацетамола было лишним за пару часов. Потянувшись к ручке окна, он заметил в лесу, недалеко от корпуса, двоих мужчин. Один был похож на Марка. Да, это определенно был Марк. Таких щеголей еще поищи в этой глуши. Второго Артём не знал. К счастью, точно не Кабанчик. Сам не понимая зачем — то ли чтоб дождаться конца разговора, перехватить Марка и поговорить с ним, то ли снова разыгралось чутьё и притупились остальные чувства, Артём быстро схватил куртку, на ходу обуваясь, и скоро выскочил на улицу.       Мужчины, которых он видел, стояли с другой стороны корпуса. Обходил он его осторожно, не быстро, сам не понимая себя. Он ведь не следит, не подслушивает, просто хочет поговорить с Марком. Но когда они стали удаляться от корпуса, а он пошел за ними, то уже сам задавал себе вопрос «не следит он за ними?». Но ответа не давал, лишь говорил внутреннему голосу: «Цыц!» И это определенно был он, а не какая-то фигня в его голове. Он контролировал каждый шаг, каждую хрустнувшую под ботинком веточку, каждый шелестящий листочек. Если бы этот внутренний голос еще объяснил ему, зачем он прётся по темноте непонятно куда непонятно зачем — цены б ему не было. Подсознание игнорировало этот вопрос, но отчаянно просило, чтоб он шел дальше.       Вдали блеснули яркие точки. Артём, больше следивший либо за землей под ногами, чтоб не убиться, либо за удаляющимися вдаль фигурами, редко поднимал глаза настолько вверх, но сейчас отчетливо видел несколько точек, напоминавших отдаленные фонари. Точки не перемещались, но по мере движения увеличивались — это точно фонари. Но откуда они там? Посёлок в другой стороне, в этой вроде как лес на много километров, и он небольшой, чтоб раскинуться до этих мест. Тогда что?       Артём огляделся. Фигуры будто растворились в темноте. Никого не было вокруг. Вязкое чувство страха облепило его. Сердце забилось с бешеной скоростью. Он пытался уверить себя, что люди просто ушли дальше, что он просто потерял их из виду. Решив, что так и есть, Артём пошел по направлению к фонарям. Он пытался понять, откуда им тут взяться, что там находится, и не находил ответа. Если только какая-то совсем маленькая деревенька, в которой, может, и магазина-то нет, чего ее упоминать.       За спиной хрустнула ветка. Артём обернулся. Острая боль в голове. В остатках сознания он помнил, как упал на землю. И как перед глазами всё растворилось и осталась лишь темнота.

***

      — Тёмочка… проснись… — ее голос, тихий, родной… нет, этого не может быть!       Артём открыл глаза, поначалу видя всё вокруг расплывчатым, будто и правда только что получил по голове. Сфокусировав взгляд, он понял, что напротив него лежала Арина, улыбаясь и перебирая пальцами по его плечу. Она была такой настоящей, такой живой. Боже, какой ужасный может присниться сон! Как там было плохо и холодно без нее! Но вот же ее каштановые волосы, вот ее серо-голубые глаза, вот ее улыбка. А вон в ногах спит Плутон. Он снова в их квартире.       Он перехватил ее ладонь, которой она трогала его за плечо, и поднес к губам. Та была такой теплой, такой настоящей, что Артём был уверен: ничего более настоящего он в своей жизни еще не чувствовал.       — Иди ко мне, — он потянулся к ней, чтоб подтянуть к себе, но она и сама быстро подползла и уткнулась лбом ему в подбородок, водя носом по груди. Пальцы теперь поглаживали его по спине.       Ее дыхание было ровным. Он пытался вспомнить вчерашний день. День, когда он лег спать и ему приснился кошмар. Кошмар, в котором ее больше нет. Видимо, это был день накануне дня рождения Алисы. Да-да, точно. Надо же, приснится же такое. Полгода за одну ночь. Вот это скоростной у него мозг, а главное какой продуктивный. Поверишь же. Но вот она, рядом, живая, самая настоящая из всего, что есть в этом мире. Ее волосы пахнут всё тем же спреем, которым она пользовалась каждый вечер. Ее дыхание такое теплое, оно щекочет кожу на его груди.       — Мне такой сон ужасный приснился, — тихо сказал Артём; она подняла на него глаза, улыбаясь, и провела ладонью по волосам, чуть накручивая их на пальцы, — будто ты…       Она приподнялась на локте, чуть придерживая одеяло на груди, и улыбнулась: «Это всего лишь сон», — ее слова, такие тихие, но в то же время теплые. Они будто укутывали его, заставляя прогонять остатки кошмара и окончательно просыпаться. Ему всё приснилось. Ариша здесь. Ариша рядом.       — Снег пошёл. Прям как ты хотел, — она погладила его по щеке, а затем указала на окно, за которым и правда летели белые хлопья снега. Такие пушистые.       «Как в детстве, — пролетело в мыслях Артёма. Но тут же он вздрогнул: — Такой снег в мае?!» Он ведь хотел этот снег… во сне. Разве он сейчас сказал ей это? Или, может, во сне разговаривал? Поэтому она и попросила его проснуться, да. Он просто говорил во сне, а она услышала и заметила совпадение. Всё же это не первый раз, когда в мае идет снег. Бывало и в июне.       Она поцеловала его. Артём сам не понял, когда Арина успела дотянуться до его губ. Совсем немного коснулась, будто дразня, и отпрянула: «Я люблю тебя… — опять провела ладонью по щеке, он перехватил ее и поднес к губам. — Я рядом с тобой, я рядом… А сейчас очнись, — он непонимающе посмотрел на нее, сильнее прижимая ладонь к себе, — очнись, Артём, там холодно…»       «Очнись, Артём».       Артём вздрогнул. Медленно разлепив глаза, в которые отдавала сильная боль и резь, он увидел затянутое тучами ночное небо и понял, что лежит на земле. Голова уже не ныла, а раскалывалась от острой боли. Остатки теплого сна растворились в темноте ночи, и только сейчас Артём почувствовал, как ему на лицо падает что-то мокрое. Он присмотрелся и увидел снег. Это был первый в этом году снег. Такие же пушистые хлопья, какие ему только что показывала… Арина. Одно это воспоминание болью отозвалось не только в голове, но и, казалось, во всем теле.       «Артём, там холодно».       Её голос всё ещё эхом раздавался в голове и заставлял сердце пропускать очередной удар. Но в этот раз он услышал его как руководство к действию. На земле лежать действительно холодно, надо бы встать. Встать оказалось проблематично. Всё вокруг сразу начало кружиться и плясать в причудливом танце. Артём едва удержался на ногах, схватившись за стоящее рядом дерево. К горлу подкатил горький ком, тошнота связалась в узел где-то под ребрами, пробираясь всё выше. Кажется, всё вокруг потихоньку перестало кружиться. Артём сделал ещё шаг, хватаясь за очередную березу. Кожу будто обожгло ее дыхание. Он не должен упасть. Он должен дойти. Ещё и ещё. Встать будет сложнее, лучше дойти с первой попытки.       С каждым шагом ком тошноты поднимался всё выше и выше, заставляя одной рукой придерживаться за живот. Хоть и понимал, что это бесполезно и удержать то, что рвется наружу, у него не получится. Так и случилось, после очередного шага противный ком ощутился уже на подходе к горлу, а попытка передвинуть ногу сопровождалась позывом к рвоте. После нее Артёму словно полегчало. Руки перестали быть несколько ватными, и, кажется, даже перед глазами всё прояснилось.        На лицо продолжали падать снежинки. Ох не таким он представлял себе эмоции от первого снега, ох не такими. Сейчас бы ему доползти живым до корпуса. Артём понимал, что это сотрясение. Понимал, что он находится далековато от корпуса. А значит, отступать нельзя. Сколько сейчас времени, Артём даже не брался думать. Помнил, что уходил он где-то в восемь с чем-то. А сейчас с одинаковой вероятностью может быть и десять, и двенадцать, и три часа ночи.       Неожиданно для себя обнаружил корпус в нескольких сотнях метров от себя, максимум в двухстах. Оставалось всего лишь преодолеть это расстояние. Пока шел, головокружение как-то попритихло, всё уже не вертелось вокруг с бешеной скоростью, получалось даже сделать несколько шагов подряд без опоры о дерево. Тошнота почти отпустила, время от времени понывая где-то в надчревье. Он не понимал, когда успел преодолеть такое большое расстояние, ведь за Марком и кем-то еще он шел не меньше пятнадцати-двадцати минут, а это он был еще с целой головой. Ему казалось, что сейчас он и то добрался быстрее, шагая через раз и делая передышки. Нет, он однозначно оказался ближе к корпусу и оказался не сам. Ему помогли. И, скорее всего, тот, кто ударил по голове. И, скорее всего, тот же, кто и в воду толкнул. Но зачем было оттаскивать к корпусу? Можно же было сбросить в озеро. Теперь бы точно не выплыл…       От этой мысли снова мерзко заныл живот, а сам Артём едва не упал, оступившись. Нет, все мысли надо оставить на потом. Потом выяснит, кто и зачем открыл тут на него охоту. Сейчас главное не дать этой охоте стать успешной. Хоть и с горем пополам, но он добрался до здания, окна которого уже практически не светились. Ладно, сейчас ему бы не помешало хотя бы обработать и перевязать рану, в наличии которой он уже убедился, дотронувшись затылка. На пальцах осталась теплая кровь.       Артём вошел в полуспящий корпус, желая быстрее оказаться в обществе Евсеева, который бы обработал ему голову и сказал, что он полный придурок, что пошел непонятно за кем в лес. Теперь уже Артём сомневался, что там был Марк. Он не видел лица ни разу и мог легко перепутать с кем-то другим. Мало ли кто тут еще пальто носит. Но теперь он был уверен: кто-то непременно вредит именно ему. И вредит по-крупному.       Он поплёлся к лестнице, придерживаясь за стену, и не сразу заметил вылетевшую из комнаты Таю. А вот она, видимо, заметила его куда быстрее. Подскочила, подхватив за свободную руку. Даже в темном коридоре Артём видел страх в ее глазах.       — Что случилось? Что произошло? — запричитала она, перебирая пальцы на его руке. Он не успел сказать даже банального «упал», как она, сжав всё ту же его ладонь, потащила за собой. — Нужно это обработать.       Артём повел бровью, но вида не подал. Он был крайне удивлён тем, что она может это знать, понимать и, более того, уметь. Хотя была вероятность, что сейчас она приведёт его к Марку и тот сделает всё сам. Если честно, уже несильно хотелось пересекаться с тем. Мерзкий червь сомнения всё же поселился в голове, и он предпочитал не лезть на рожон, пока сам во всём не разберется.       Тая завела его в комнату медсестёр, куда он днем заходил за таблеткой. Та была пуста. По-видимому, Тая рассчитывала увидеть здесь дежурную медсестру, но не обнаружила таковую.       — Я сейчас поищу ее! — спохватилась было та, но Артём осёк ее, сказав, что в этом нет ничего сложного. В том, что у него нет перелома и даже трещины, он был уверен. А значит, до утра ему хватит лишь промыть рану и сделать повязку.       К удивлению Артёма, Тая сделала всё довольно быстро и, он бы даже сказал, умело. Совсем скоро она завязала узелок двух бинтовых полосок на повязке и улыбнулась. Артём тоже улыбнулся. Никогда ему таких не делали. Он — бывало. Но ему — никогда.       — Даже не хочу думать, как выгляжу сейчас, — он оглядел кабинет, желая отыскать какое-нибудь обезболивающее. Нужно было уснуть, а голова всё еще болела. — Ты иди, я сейчас немного посижу, отдышусь и пойду к себе. Спасибо.       Тая недоверчиво посмотрела на него, спросила, точно ли ему не нужна помощь, чтоб подняться к себе, и не надо ли позвать Влада, на что Артём отказался и от того, и от другого. Влад сейчас раскричится, как истеричка, что ему нужно в больницу. А саму Таю он выпроваживал отсюда, чтоб порыться в аптечке местных медсестёр. Вовсе ему не нужно было отсидеться, ему просто нужно было оглядеть имеющиеся запасы. Почему-то делать это при Тае он посчитал неправильным, а уж тем более просить её саму порыться в таблетках.       — Ладно, хорошо, — она подошла к двери, еще раз оглядела его и, увидев утвердительную улыбку, вышла за дверь.       Как только дверь закрылась, Артём стиснул зубы от боли, встал и начал осматривать всё, что было. Это надо было сделать побыстрее, мало ли куда запропастилась медсестра и когда она решит вернуться. Вообще странно, что она оказалась незапертой. Они так доверяют постояльцам или просто не хранят ничего, что могло бы вызвать неподдельный интерес? Артём вдруг подумал о том, каким таким образом он не дошел до дури, пока пребывал в той бездне, утягивающей его на дно. Или просто не успел? Артём поморщился то ли от вновь кольнувшей иголочки в голове, то ли от этой мысли, но наконец нашел ампулу кеторола. Быстренько вытащил. Он рассчитывал на таблетку, но так тоже ничего. Взял шприц и спиртовую салфетку, сунул всё в карман куртки и поспешил покинуть кабинет.       Подъём по лестнице оказался не таким тяжелым испытанием, что давало Артёму надежду, что довольно скоро он придёт в норму и сотрясение окажется легким. Толкнув дверь в номер, он быстро скинул ботинки, кинул куртку и рухнул на кровать, подумав о том, что сможет уснуть и так. Что не нужно никакого укола. Но спустя несколько минут борьбы с самим собой, окончательно понял, что так он только больше измучается, а ему нужно отдохнуть. Как говорил какой-то преподаватель в универе: «Если что-то можно обезболить, это надо обезболить».       Артём быстро достал из кармана ампулу, по привычке проверил срок годности (мало ли что за гадость они тут хранят) и только потом набрал лекарство в шприц. Можно, конечно, было попросить Влада поставить этот укол, так было, наверное, проще. Но не проще потом объяснять, что и как произошло. Так что Артём, зажмурившись, воткнул иглу в мышцу и нажал на поршень шприца, вводя лекарство и морщась от всего происходящего. Впервые он поставил себе укол сам. Он слышал, что многие делают так часто, но не думал, что дойдет и до такого. Ему вообще редко ставили уколы. Необходимости не было. Здоровый конь. Был.       Скоро действие укола стало чувствоваться, он лег на живот, чтоб не давить на рану, и закрыл глаза, после чего стало еще легче. Последним, о чем он подумал, был кружащийся над ним снег, когда он лежал на земле, и вьющиеся в воздухе слова Арины:       «Я люблю тебя… Я рядом с тобой, я рядом…»