Часть 2. Глава 11.
17 февраля 2023 г., 20:54
Артём с трудом разлепил глаза, чувствуя резь в глазах, боль в голове и вчерашнее обжигающе холодное ощущение снежинок на лице. Разлепил — и тут же зажмурился. Ему действительно померещилось. Арина померещилась, приснилась. Толика надежды все же билась внутри, когда он зыбко болтался на грани сна и реальности. А вдруг. Вдруг она действительно рядом. Вдруг он дома. Ну и что, что сразу вернулась боль. Может, он как раз дома и ударился головой. Может, наоборот вот это всё — глупая галлюцинация. Но нет. Стоило открыть глаза, как тут же всё встало на свои места. Её нет. А боль есть.
Тогда что? Тогда его кто-то вчера огрел по голове? Зачем? Он кого-то напугал или… спугнул? Первое звучало откровенно глупо. Второе - того хуже. Он мог что-то услышать или… увидеть? А что за фонари он видел вдали? Поселок в противоположной стороне. Артём сомневался, что он может протянуться так далеко, чтоб, причудливо изогнувшись, оказаться там. Тогда что же это там, в глубине леса, за что его чуть на тот свет не отправили? И связано ли это с его недавними купаниями? Хотя тут разумнее задать другой вопрос: может ли это быть не связано? С трудом верилось, что эти происшествия не имеют ничего общего. Но если это один человек, то зачем и будут ли еще попытки?
«Бог любит троицу», — пробубнил Артём себе под нос и сел на кровати, коснувшись бинтовой повязки на голове. За ночь она не растрепалась и не развязалась, хотя он предполагал, что Тая вряд ли сможет наложить ее качественно. На самом же деле всё держалось очень даже неплохо. Он подумал о том, что, возможно, Марк дал ей пару уроков по оказанию первой помощи, а она вполне может оказаться одной из тех людей, кому теория никак не идет, а вот практику они хватают слёту.
Марк. Артём поморщился. А точно его он видел вчера в лесу? Ведь если это так, то значит он причастен к тому, что вчера он пролежал на земле под первым снегом бог знает сколько. А если ему изначально показалось, что это Марк? Может, он вообще обознался. Ведь его он вчера больше не видел после утреннего происшествия. Может, он вообще уехал? Воспоминание как назло стало каким-то неточным, будто расплывчатым, и никак не получалось уверить себя, кого он видел вчера. Но если все же Марк, то и толкнул в озеро его он. Зачем?
От кучи навалившихся вопросов голова начинала еще сильнее ныть, будто показывая, что сейчас он все равно ни до чего разумного не дойдет, да и доказательств против Марка у него никаких. И как себя с ним вести? Делать вид, что ничего не произошло, вернее — что он совсем его не подозревает и вообще не разглядел, кто там был? Впрочем, это недалеко от истины, хоть вчера он и был уверен в обратном. Да и вряд ли бы мог ответить на вопрос, зачем пошел туда. Сам не знал. Еще когда эти люди стали удаляться вглубь леса, нужно было оставить эту затею. Глупо. Очень глупо. И странно. Ну пошел какой-то глупый отдыхающий по лесу погулять, воздухом подышать, зачем же по голове бить? Голову снова сковал болевой импульс, и Артём потер переносицу: пока действительно хватит думать о произошедшем. Пометки в подкорке он сделал, осталось, как бы это ни звучало, просто ждать, что будет дальше.
«Не стоять на берегу и не ходить в лес одному», — если б можно было подчеркнуть собственные мысли, Артём обвел бы эти в красный круг и поставил три восклицательных знака, хоть и понимал, что при исключении двух факторов риска всегда остается третий, четвертый, пятый — неучтенные.
Идти на завтрак было поздно, да и, честно говоря, хотелось как можно меньше светить разбитой головой. Он тут и так, как зверушка чудная, для всех этих клоунов, возглавляемых Кабанчиком. Да и Таю с Марком встречать тоже почему-то не было желания. Он словно подсознательно связывал произошедшие инциденты с ними.
Артём подошел к окну. На улице, поблескивая, лежал свежевыпавший снег, еще даже никем не примятый. Его было немного, но все же земля была плотно прикрыта. При взгляде на снег лица Артёма будто коснулось теплое дыхание Арины. То же, что вчера. То же, что всегда. Он вспомнил, как на его лицо вчера падали эти самые снежинки. «Я рядом с тобой». Это было не так уж далеко от истины. Она — ее мысли, чувства, всё самое сокровенное — действительно с ним.
Еще переезжая с их квартиры, Артём нашел сиреневый ежедневник на резинке. Честно говоря, тогда он увидел его впервые и просто пролистал, подумав, что туда Арина могла записывать свои стихи, которые никогда ему не показывала. Почти. Это был ее дневник. Артём тогда быстро захлопнул ежедневник, прижал ладонью к столу, будто боясь, что он сам откроется и заставит прочитать всё, что в нем написано.Ведь это ее личное, и раз она не показала ему это при жизни, то и сейчас он, наверное, не имеет на это права. Но, если быть откровенным, просто боялся, что найдет там что-то, что ему не понравится. Не записи про измены и любовников, но… мало ли.
Он боялся потерять этот ежедневник. Потерять то немногое, что осталось от нее. Там, внутри, она настоящая, ее мысли, чувства, будто он снова поговорит с ней, прочитав эти строки. Даже в эту поездку взял с собой, будто беря и ее. И сейчас Артём почувствовал, что хочет и словно даже должен прочитать его. Хоть первую страничку. Хоть просто увидеть ее почерк. Почувствовать ее рядом. Сейчас, когда ему было плохо и физически, и морально, когда его обуревала куча сомнений и вопросов, она была ему просто необходима рядом. Так было всегда. Даже в этом первом ноябрьском снеге он будто видел ее.
Артём достал из шкафа сумку и нашел в маленьком отсеке небольшую сиреневую книжицу. Там, внутри, она. И первая запись, судя по всему, была датирована еще вторым курсом. Когда они только начали встречаться…
21 октября
Дошла до того, что общаюсь не с людьми, а с тетрадкой… но меня переполняют эмоции, и я понимаю, что не могу никому ничего рассказать. Я вдруг ясно осознала, что рядом нет людей, которым я бы вот так просто могла раскрыться. Я даже как-то не задумывалась… Марина, Даша… нет…
Мне всегда было тяжело признаваться (даже самой себе) в каких-то испытываемых чувствах, а чтоб кому-то — подругам или не дай бог ему… даже от одной мысли меня слегка потряхивает. Какой я буду выглядеть? Слабой, уязвимой. Только такие слова кружатся в голове. При этом я нормально воспринимаю, когда девчонки вокруг обсуждают, кто кому нравится… странно. Хотя я привыкла чувствовать себя странной. Наверное, поэтому у меня нет близких подруг. Да и с Артемом… я счастлива, что он… ну… ну вот, даже тут я не могу себе в этом признаться. Он нравится мне, а я ему! Ну вот, всё, сказала. И это совсем не страшно. И мир не остановился. Я перевожу дыхание и смотрю на эту строчку, как будто осознавая, впитывая и запоминая, будто это можно забыть. Будто его можно забыть… У него такие глаза, такой голос… Девчонки бы рассмеялись, а я смотрю на него и чувствую: если он позовёт, я пойду с ним.
Куда я пойду… Дура! Когда он позвал меня гулять, я слилась, а сейчас изобразила жену декабриста над листочком-то. Но на самом деле… в нем будто есть что-то такое, даже слова не подобрать. Просто в голове будто нейроны по-другому работают, когда общаюсь с ним. Боже мой, Терехова, что ты несёшь… Поэтому у тебя и нет подруг и ты разговариваешь с тетрадкой и котом. Юлька… не могу, не сейчас. Мы со школы вместе, но… но не могу я никому это рассказывать. Сама себе противоречу. Алиска ещё ребёнок. Да я и сама чувствую себя ребёнком. Девчонки вокруг все с парнями гуляют, да что там гуляют — спят, беременеют да замуж выходят. А меня погулять позвали, я слилась, как последняя пятиклассница. Идиотка. А потом буду ныть, что парня нет. Мне кажется, даже Плутон закрыл лапой морду, чтоб не видеть свою глупую хозяйку. А Тёма… я даже сейчас дрожу, когда пишу его имя, мне хочется написать его так красиво, так…
Ну, наверное, и хватит на сегодня, я могу долго строчить никому не нужную ерунду, бред сумасшедшего какой-то. На кухне уже Плутоша бьёт лапой по миске и притворно жалобно мяукает. Шантажист, блин. Это мне надо выть, это у меня биохимия завтра, а я ещё не открывала Северина. Хотя что открываю, что не открываю, все равно ничего не понимаю.
Артём закрыл ежедневник, погладив обложку. В горле встал ком. Кажется, всё то время, что читал, он не дышал. И сейчас, пытаясь вдохнуть, чувствовал, что воздух натыкался на тот самый ком, обволакивая который, наконец, проходил дальше. Он был прав, в этой книжке она. Его Арина. Та, которую он знал. Он читал строки, в которых она говорила о нем, и одновременно становилось грустно и тепло. Он снова возвращался в ту холодную осень второго курса, когда только начинал ухаживать за Ариной. Это было так давно и так недавно. И правда, он даже не задумывался до последнего времени, как много времени уже прошло. Казалось, что и он еще прежний, но нет, того парня уже нет. А ее не будет уже никогда, но там, в этих строках и в тех годах, она жива. Хоть где-то. Сейчас он действительно готов прочесть это, а тогда хорошо, что не стал. В тот момент его бы это добило это противоречие чувств, бьющихся внутри.
В дверь постучались. Артём накинул резинку на обложку и быстро закинул дневник под подушку, будто что-то секретное. У него будет время прочитать дальше. Он создаст себе эту иллюзию тогда, когда это нужнее всего. Она всегда была рядом с ним, когда была нужна. И будто даже сейчас тоже.
На пороге комнаты стоял Влад, который начал было что-то говорить, но, заметив забинтованную голову, притормозил.
— А?.. — он провел ладонью по своей голове, указывая, что сбило его с толку.
Артём выдохнул. Сейчас придется всё рассказывать и объяснять. А как можно объяснить то, что он сам не понимает? Отверг версию Влада, что это они с Марком опять сцепились: «Это интересно мы с ним махались: без синяков, но со сломанной башкой»; вкратце пересказал всё, что произошло вчера, будто попробовал каждое слово на вкус — до этого он лишь в своей голове повторял всё это, а сказав вслух, почувствовал, что это выглядит притянуто за уши. Максимально странно.
— То есть ты думаешь, что это Марк тебя по голове?
И на этом вопросе Артёму вдруг пришла в голову другая мысль: а если он следил за Марком, а кто-то следил за ним? Если те люди, за кем он шел, вообще не при чем? Просто в какой-то момент он просто отстал от них, поэтому перестал видеть? А вот тот, кто шел за ним, как раз воспользовался ситуацией. Эту версию Артём отчего-то не стал говорить Владу.
— Он автографа на голове не оставил как-то, знаешь. Марк, не Марк, а башка чуть не раскололась, — снова коснулся повязки, чуть надавив на рану, и сморщился. — В общем, я хочу найти то, что светилось там. Вообще понять, есть ли там что-то. Поселок, тюрьма, просто лес — хоть что.
Влад молчал. Взгляд был опущен, пальцы чесали затылок — создавалось впечатление, будто он думал говорить ли что-то, будто что-то знал.
— Я надеюсь, ты не думаешь, что и сейчас я сам себе по башке дал? Ну хорошо, в озеро прыгнуть — это легко. Но это вот как-то заморочисто, тебе не кажется? — Артём попытался вывернуться так, чтоб дотянуться до собственного затылка, и завалился на спину.
— Да нет… — Влад отмахнулся. — Я думаю о том, что… а точно ли нам нужно идти в этот лес, если тебя там шарахнули? Ну, может, раз сказали «не лезь» — не будем лезть? Не принципиально же. Да и не наше дело, по сути.
На мгновение Артём готов был согласиться с Владом, в его доводах было разумное зерно. С другой стороны, думал он, на озеро вроде никто не претендует и там он не мог видеть ничего, что не положено видеть отдыхающим, тогда почему его толкнули? Казалось, что там, в глубине леса, где первый снег окропила его кровь, есть какой-то ответ, наводка. Он не понимал — что, но чувствовал, что стоит пойти туда. Сейчас, днем, вряд ли кто-то нападет. Да и не подумают, наверное, что он решит туда вернуться. Любой другой решил бы, как Влад, не соваться туда, а то и вовсе собраться и побыстрее уехать. И, в целом, ничего не мешало Артёму поступить так же и никогда не вспоминать об этом санатории. Но невидимые нити удерживали его. В голове снова пульсировали те же слова, что и когда он зашел в кабинет к медсестре — «странные», «ненастоящие».
— Я понимаю, как это выглядит, но я отсюда не уеду, пока не узнаю, чем я черт возьми им мешаю. У меня есть уже ощущение, что им мешаю конкретно я, а не то, что я там что-то нашел в лесу. Чувствую себя идиотом из ужастиков, который тащится в темный подвал, но тут что-то происходит.
— Да не всё ли равно? Тебе уже дважды очень доходчиво дали понять, чтоб ты валил отсюда, и на твоём месте я бы так и сделал.
Артём выслушал Влада, но по сникающей к концу реплики интонации понял, что даже на лице всё написано: он не собирается прислушиваться к голосу разума.
— Так, короче, ты идешь?
да-да, конечно, поступлю в следующем году. Никуда я поступать не буду!!!
Надо иметь не красный диплом, а дядю главврача. Никогда не думала, что буду попрекать Тёму этим, но меня действительно жжёт зависть и несправедливость. Почему не я?! Сколько можно?! Мне надоели эти сопли на участке! Эти справки! Эти орущие младенцы!
У меня уже нет слёз, я их все выплакала, когда ждала Тёму. А он пришел и просто сказал, что я поступлю в следующем году. А потом снова аппендициты, язвы, грыжи. Его — всегда важнее моего. Пора привыкнуть.
Может, так было всегда, только я не замечала? Когда он последний раз меня поддерживал? Когда мы разговаривали о моих рабочих днях? Почему-то ринофарингиты его не интересуют. А меня не интересуют язвы. Но я же слушаю, ведь для него это важно. А что получаю я? «Ой, это еще что, вот у меня сегодня…» и опять язвы-грыжи.
Начинаю думать, что мы совершили ошибку. Ему нужна та… — почерк как будто дрожит, буквы отрывистые, заострённые, сползают с линии волной и вновь возвращаются — которая будет слушать только про его работу. Только про него. В их семье будет только ОН. А в нашей хочу быть еще и я. Закуси губу, ага. А что, может, нам правда развестись уже??? — дальше шло синее пятно, будто она хотела продолжить писать, но растёрла кулаком, бумага была мятая, как будто более тонкая. Почерк был крупнее того, которым она начинала писать. От мелкого убористого не осталось и следа, буквы были громоздкие, широкие, неровные, с острыми, рваными краями. А три вопросительных знака в конце были многократно обведены.
Артём закрыл дневник и убрал его под подушку. Исчезли все звуки вокруг. Головную боль как рукой сняло.
***
Легкий припорошивший землю снег еще не скрипел под ногами. Небо было плотно и непроглядно затянуто серыми тучами. Всё вокруг навевало тревогу, заставляя если не оборачиваться, то прислушиваться, не идет ли кто за ними. Влад был как-то особенно обеспокоен, в отличие от Артёма, которому доставалось раз за разом. Он считал, что, если он сейчас не один, никто в открытую не нападет на него. В принципе, за этим он и позвал Влада с собой. С трудом вспоминал, куда и как шел вчера — тогда уже было темно, он шел целенаправленно за другими людьми и не примечал, где и куда поворачивает. Сейчас эта идея уже не казалась такой правильной — как ему найти то, что он ищет, если он понятия не имеет, куда идти. Почему-то в номере он об этом не подумал. Следы искать было не вариант — их уже занесло снегом. Сколько они плутали, не хотелось и думать. Видел по лицу Влада, что тот уже потерял любой смысл их хождений, хотя… он и изначально их не имел. Да и сам Артём уже не понимал, что ищет. Фонари? Появилась даже мысль дождаться темноты и прогуляться тогда — вдруг снова увидит свечение? Вдруг Артёма прошило молнией: а если не было никаких фонарей? Вдруг это свечение — такая же игра его сходящего с ума разума? Как и потом сон, видение — что это было? — с Ариной, которая уверяла, что она реальна. И всё ведь правда было так реально… А что, если там, в этом видении, он наконец очнулся от бреда, которым страдает невесть сколько? Ну нет, это уже правда перебор, даже для него. Впервые Артём пожалел, что прогуливал психиатрию — ездить на нее было уж больно далеко, с ночной смены не всегда получалось добраться вовремя, а опоздания приравнивались к неявкам; на следующий раз он даже не поехал. — Тём, я замёрз, ты можешь оставаться, а я… — Влад не договорил, зацепившись за что-то взглядом. Он остановился, вглядываясь в темные стволы деревьев. Артём хотел было начать что-то говорить про то, что изначально не заставлял Влада идти с ним, но, обернувшись и заметив выражение лица того, попытался проследить за его взглядом. Поначалу не различал ничего, кроме деревьев, но какая-то другая текстура будто выбивалась из общей картины. Будто плотная, что ли, а не иллюзорно созданная частыми темными стволами. Она едва проглядывалась, но теперь, уже всмотревшись, нельзя было игнорировать, что там что-то есть. — У тебя тоже текстуры сломались перед глазами? — Чего? — Влад отвлекся от попыток рассмотреть что-то вдали. — Понятно. Забудь. Пошли, прогуляемся еще немного, не окочуришься, — Артём невесомо похлопал его по плечу и пошел вперед, перед глазами то и дело виделось недовольное лицо Влада, который не хотел лезть во всю эту чертовщину и с радостью бы развернулся и сидел бы тихо — пил чай с бутербродами. Но скоро позади послышались шаги: так и знал, что он не уйдёт. Странные плотные текстуры обретали форму, и теперь уже было точно понятно, что впереди что-то есть. Что-то темно-серое. Скоро они уже стояли в ста метрах от высокого бетонного забора, на котором и были установлены эти фонари. Тот был довольно высокий, но тем не менее на территории было видно кирпичное здание этажей, наверное, в пять-шесть. Сама территория за забором казалась довольно небольшой, но вместительной. — Куда я, блин, лезу… — только и сказал Влад, глядя на будто выросшее из-под земли здание. — Говорила мне бабушка: не лезь, куда не надо. Артём подпрыгивал, будто пытаясь разглядеть что-то за забором, даже казалось, что скоро он полезет на дерево, чтоб увеличить обзор. Влад же смотрел ближе, прямиком себе под ноги, и заметил следы автомобильных протекторов. Свежие совсем, оставленные либо утром, либо ночью — когда уже лежал снег. Ведь следов Артёма они не увидели, их занесло еще более свежим снегом. — Я надеюсь, ты не собираешься залезать на ветку и, как Тарзан, перегибаться туда, — Влад взглядом проследил ход предполагаемых действий: от широкой, длинной и раскидистой ветви вековой сосны до верхнего края забора — и покосился на Артёма. Тот лишь усмехнулся: он, конечно, за сегодня окончательно утвердил репутацию самоубийцы, но даже для него это слишком безумно. — А это идея… — Артём встал вполоборота, будто примеряясь к этой раскидистой ветке, а боковым зрением следил за спектром эмоций, сменившихся на лице Влада. Когда сдерживать смех стало уже невозможно, Артём прикрыл рот ладонью и засмеялся. Влад же дернулся от возмущения: стоит тут, посреди леса, у не то тюрьмы, не то крематория, мёрзнет, а над ним еще потешаются! Да и вообще, это место напрягало его одним своим нахождением здесь: кому понадобилось ставить эту громадину посреди леса? Явно не заимка охотничья. А Артёма, наоборот, будто тянуло туда, внутрь. Там что-то есть. Он не понимал — что, не понимал — зачем ему это. Но это точно как-то связано с тем, что тут происходит и из-за чего ему вчера чуть череп не раскололи. Но Влад прав: сейчас соваться туда не лучшая идея. Когда будет более подходящая ситуация, он не знал. И не представлял, что должно случиться, чтоб он вдруг подпрыгнул и решил «сейчас!», но это однозначно стоит отложить. — Да иди ты. Придурок. — Ой, можно подумать, тебе не интересно. — Ни капельки. — Да ладно тебе, — Артём повел плечами. — Но реально похолодало. Пошли, пока мы либо не отморозили себе что-нибудь, либо нас всё же не укокошили. — Наконец-то слышу что-то разумное.***
Влад шел чуть впереди и успел зайти в корпус (видимо, действительно замерз, раз так припустил), когда только подходящий к нему Артём увидел подъезжающую машину. Из нее сначала вышла женщина — высокая, статная, в длинной искусственной шубе, застегнутой на одну пуговицу. Издалека сложно было оценить возраст, но Артём бы дал ей больше тридцати пяти точно, а вот больше сорока… сомнительно. Следом за ней из машины вышел Марк, приглаживая отчего-то взъерошенные волосы и запахивая пальто. Артём не знал, что делать. Не хотел, чтобы они заметили его и подумали, что он за ними следит. А чего он, собственно, думает? Просто пройти мимо и всё. Будто не знает, что его хотят тут убить, а если и думает, то вовсе не подозревает Марка. Пару раз ударив себя по щекам и выдохнув, нагоняя на лицо невозмутимый вид, Артём пошел ко входу в корпус. Марк и незнакомка так и стояли по разные стороны автомобиля, о чем-то негромко переговариваясь. Подходя ко входу, Артём поймал мимолетный взгляд Марка, брошенный на него. Настолько мимолетный, что через секунду он засомневался: а не показалось ли? Чего греха таить, проходя мимо, ему хотелось услышать что-то из разговора, но то ли они говорили слишком тихо, то ли у него тугоухость начала развиваться, но услышал он одну лишь фразу «Да-да, Ульяна Ярославовна, конечно». «Ульяна Ярославовна, значит», — повторил Артём про себя, поднимаясь по лестнице. Женщина, конечно, статная и, положа руку на сердце, подходит вычурному Марку куда больше дурочки Таи, но… почему тогда Марк набросился на него, подумав, что они переспали? Что это, если не ревность? Или просто показуха для народа? А для чего вообще кому-то что-то доказывать и делать вид, что любишь жену? Зачем ему такая жена, когда он катается с жар-птицами. Конечно, то, что он обращался к ней по имени-отчеству, наводило на мысль, что между ними чисто рабочие отношения, но… что-то не давало Артёму покоя. Что-то невесомое, ускользающее от понимания. Возможно, это был просто так и не унявшийся ноющий затылок. В комнате Артём упал на кровать, закрыл глаза, чувствуя всё ту же резь перед глазами, и положил все еще холодные ладони на лицо. Он ничего не понимал. Что происходит? Вокруг него что-то происходит, а он даже не понимает: звенья ли это одной цепи или абсолютно не связанные друг с другом факты? А может, он уже притягивает эти факты за уши? Всё возможно. Если бы только он нашел что-то, что связывало бы его с этим местом, этими людьми… В детстве ездил? Да нет, родители бы выбрали место покомфортабельнее. Да и за что его убирать, будь он тут ребенком? С маленьким Марком машинку не поделил? Что тогда? Вряд ли кто-то из его семьи связан с этим местом. Арина тоже никогда ничего не говорила. Странно… Даже нереально будто — считать, что тебя хотят убрать в месте, где ты никогда не был, люди, с которым ты никак не связан. Абсурд. Но затылок всё еще ноет, а горло саднит. Взгляд упал на Аришин ежедневник. Что может быть лучше, чем вновь окунуться в то время, когда ничего этого не было, когда всё было хорошо. Он дотянулся до него рукой, не вставая с кровати, и открыл на первой попавшейся странице: ему не хотелось читать в хронологии. И сейчас уже не так грызло чувство, что он лезет в ее личное, едва ли не в ее голову. Сейчас он думал о том, что здесь он будто бы может найти какой-то ответ. Это глупое чувство, будто даже сейчас она может помочь ему. Да хоть сложенное из первых букв в каждой строке слово станет ключом к пониманию. Она же всегда была рядом. Она и сейчас нужна ему. 5 августа Я больше не могу так. Тёма вечно на дежурствах. Сутками просто. А я одна. А когда дома, то спит. Ему всегда тяжело. Ему всегда трудно. А я же всего лишь на участке, у меня же нет операций, крови, что мне может быть тяжело… Я правда уже больше не могу. Мы всё больше отдаляемся. Нам даже поговорить не о чем, кроме его работы. Мне кажется, я своё имя от него слышу реже, чем «язва» и «аппендицит». Когда я начинаю говорить об этом, он говорит, что ему тоже тяжело. И после этого полчаса говорит, в чем именно. А когда я говорю, что скоро брошу к чертям этот участок, он молчит, жмет плечами и говорит «бросай». И уходит. Либо спать, либо на дежурство. Либо спать и потом на дежурство. Я не помню, когда мы были просто вдвоем. Без язв и аппендицитов. Без его коллег. Просто вдвоём. Наверно, с 6 курса и не были. Он как поступил, так это не прекращается. Учится у светил медицины, а я в этой дыре. Дура безмозглая. Кому твой красный диплом нужен. Второй раз не поступила. ВТОРОЙ РАЗ, АРИНА! Всем улыбаюсь,
