На тихой глади озера

      Когда в дверь постучали, Артём вздрогнул. Когда в комнату вошла Тая, по телу прошлись мурашки, в голове зазвучали слова Ульяны — вразнобой, но с одной общей мыслью: «Она опасна». Тая и сама выглядела ещё более странной, чем обычно. Будто шарахалась, ожидая подвоха. Глаза бегали по комнате, ища за что зацепиться, и не находили. Всё же она очень странная, очень. И, если она сидит на таблетках, дозу не мешало бы увеличить. Голова предательски заныла, а в горле запершило, как после недавнего купания. Неужели это всё она, эта девчонка? Неужели в её голове настолько сильный хаос, что она способна на такое и, что хуже всего, даже не осознаёт этого?       Она водила шваброй по полу, иногда поглядывая на него, и, к своему удивлению, Артём не чувствовал от её взгляда дискомфорта, страха или холода. Возможно, он испытывал что-то подобное, программируя себя на это, но все равно подсознательно ему было спокойно, он не ждал подвоха. Несмотря на все слова Ульяны, Артём сомневался. В чём? В ком? Сам не знал. Её слова объясняли абсолютно всё, но это словно и напрягало — такая идеально выверенная версия, разом расставившая всё на места. Она словно знала, что говорить. Знала, что именно волнует его, и как ему надо преподнести ту или иную информацию. Как-то слишком складно и сладко, такое он не любил. И непонятно откуда взявшаяся забота о совершенно незнакомом человеке, которой она могла навредить себе — ведь сказала, что действует «не совсем официально». Зачем? Ради чего? Чтоб его спасти?       — Как твоя голова? — не глядя в его сторону, спросила Тая и продолжила бессмысленно водить шваброй по полу; она не мыла, просто делала однообразные движения в одном месте.       — Н-нормально, — не сразу отозвался Артём. Разрезавшие тишину слова отрикошетили от его больной головы.       Тая опустила глаза, замерла и вдруг резко перевела взгляд на Артёма. Он вздрогнул, когда их глаза на мгновение встретились — это был какой-то новый взгляд: туманный, как и обычно, но сквозь этот туман пробивался испуг, как у забившегося в угол зверька, и только за ним едва-едва проглядывалась ясность; какая-то непонятая им ранее глубина лишь на миг скользнула искрой и снова укрылась в пелене тумана. Тая отвела глаза. Артём какое-то время сидел, глядя в одну точку. Что-то было неуловимо знакомое в её серо-голубых глазах. Но что?       Глядя на вновь принявшуюся водить шваброй по полу Таю, Артём пытался представить, как она толкает его в озеро, как чем-то бьёт его по голове. И каждый раз это была какая-то слишком… не то что нереалистичная картина, скорее наоборот — слишком яркая, выверенная. Такие представления, планы, догадки никогда не сбываются. Не всегда самое очевидное есть правильное. Этому его учили в универе, этому его учила работа, а главное — опыт. Тёма, клиническое мышление даст о себе знать, даже когда тебе будет казаться, что ты не сомневаешься; ты сомневаешься.       И оно давало о себе знать вовсе не в больнице, а в богом забытом санатории. Он следил за каждым её движением: сегодня они были какие-то дёрганые, рваные. Сама она, кажется, была глубоко в себе, хотя нет, не так… что-то смущало его в этой формулировке. Она… как выныривала иногда из глубин рассудка (каким бы больным он у неё ни был), обводила комнату взглядом, пытаясь не смотреть на него, и крепко сжимала швабру. А затем… её будто снова накрывало, она поворачивалась к ведру, окунала в него швабру и продолжала бесцельно водить ей по полу, оставляя только больше слякоти и разводов. Первая его ассоциация: как сам пытается выплыть из холодного озера, хватает воздух, но вода снова застилает глаза, и он почти сдаётся. Он не видел ничего общего в двух ситуациях, но не мог отделаться от чего-то, неуловимо объединяющего их.       Наконец, Тая закончила экзекуцию над полом и, не глядя на него, направилась к выходу. Артём с удивлением смотрел на забытое ведро и гадал: вспомнит она сама или всё же напомнить?       — Тая… — позвал он её. Она вздрогнула, уже коснувшись ручки двери, и быстро обернулась. Её глаза заметались по комнате, а затем вперились в него. В них… слёзы? — Ведро.       Тая быстро вернулась, схватила ведро и выскочила из комнаты. Артём удивлённо пожал плечами. Ульяна добилась проблеска здравомыслия, и сейчас Тая понимает, что чуть не убила его? Возможно. Очень похоже. Она… как будто боялась. Чего? Что он знает, что это она? Что начнёт обвинять её? Ситуация, обрастая всё новыми деталями, делалась действительно очевидной и до одури простой. Никаких заговоров, мести — просто человеческое безумие. Артём так и смотрел на ту лужу, что она развела посреди пола. Подойдя ближе и посмотрев на неё, он снова почувствовал, как горло скребёт холодная вода.       Он бросил какую-то тряпку на пол, провёл ей, собирая жидкость, и резко замер. К горлу подкатил едкий ком. Он простоял так бог знает сколько, прежде чем хотя бы отползти к кровати. Завтра девятое ноября. День рождения Арины. Он даже забыл в череде покушений на себя любимого. Честно говоря, он просто старался игнорировать эту мысль: что придётся прожить этот день без неё. Он не представлял (и не хотел представлять), как живётся Алисе, ведь сестра умерла в её день рождения, когда они ехали к ней. Не представлял, как будет праздновать свой день рождения, но до апреля ещё долго. Не думал про Новый год. Как он может быть один в этот день? Всегда же был с ней. Теперь это другой мир. Неправильный мир.       В дверь быстро постучали, и на пороге показался Влад. Артём мотнул головой. Надо переключиться на что-то другое — например, спровоцировать Таю, и она добьёт его к чертям, чтоб не мучился.       — Прикольно… — Влад оглядел комнату: Артём сидел, упёршись спиной в кровать, пол был странно мокрый — как будто его не мыли, а просто плескались. — Ты решил тут аквапарк устроить? Чего от тебя хотела эта… статная женщина.       Артём заметил, как Влад помедлил перед «статной женщиной» и отвёл глаза в сторону. Не врал, чертяка, что постарше любит. Эта мысль взбодрила Артёма, даже захотелось сказать что-то едко-гадкое на этот счёт, но отчего-то не решился. Он сел на кровать, считая что на полу — ну какое-то странное положение для диалога, и вздохнул.       — В общем, Владик, такие дела: эта статная женщина — психотерапевт Таи, с её слов, Тая вообще не алё, хоть и лечится, и походу это она меня укокошить хотела. Ну, опять же со слов Ульяны этой. Мол, ты на неё не так посмотришь, она обиду затаит — и потом хренак тебе, Тёма, по голове.       — Ну, это многое объясняет.       После недолгой паузы Влад сказал это настолько спокойно, что Артём чуть слюной не захлебнулся. Он уже был готов кидать аргументы в защиту Таи (всё его существо сопротивлялось этой мысли, и глубоко внутри он надеялся, что и Влад будет того же мнения), но Влад выглядел вполне удовлетворённым даже таким кратким пересказом слов Ульяны. В его голове это будто тоже достроило связи между событиями, выявило ту неизвестную, которой им не хватало.       — Ты думаешь, она на это способна?       — А ты думаешь, нет?       Вопрос поставил Артёма в тупик. Почему он вообще всё ещё думал, что это не Тая? Всё против неё. Все здравые аргументы. Все здоровые психически люди говорили ему об этом. Он и сам всё понимал, сопоставлял и снова возвращался к этой версии: Тая — неадекватна и опасна. А всё то же древнее, неуловимое, на уровне инстинктов цеплялось за мелочи: взгляды, жесты, мимика — и вопило о том, что он ошибается.       — Не знаю, — честно признался Артём. — Это как-то слишком логично. И ответ появился вот так вот с неба просто. Как будто чтоб я эту версию схавал и жил спокойно.       — Так, Тём, — Влад поставил стул, сел на него «верхом», сложив руки на спинке, и подался вперёд, — что тебя не устраивает? Во-первых, это реально всё объясняет, вот прям не подкопаться — и не надо говорить, что в этом и проблема, что не докопаться, иногда надо просто принять, что всё проще, чем ты думаешь, — и даже если это какой-то вброс, то что с того? Иногда реально надо просто сделать вид, что поверил, и не искать лишних приключений.       — А во-вторых? — кроме всего прочего, Артёму казалось, что Владу просто понравилась Ульяна, а значит и её версия выглядит для него стройной и правдоподобной. Хотя нет, это он снова ищет повод усомниться. В чём усомниться? В правде?       — Что «во-вторых»? — Влад удивлённо вскинул брови и переспросил.       — Ну, ты сказал «во-первых, надо поверить, и всё такое». А во-вторых что?       — Издеваешься? — усмехнулся Влад.       — Немного… — на выдохе сказал Артём, вновь окунувшись в мысль о том, что завтра девятое. Первый раз за много лет ему не надо ломать голову над подарком. — У Арины завтра день рождения. Было бы…       Влад сразу изменился в лице. Если до этого он хотел пошутить над Артёмом насчёт Таи, мол, приглянулась что ли, раз не хочешь верить в её безумие, то теперь лишь опустил глаза, не зная, что сказать.       — Сколько ей бы было?.. — осторожно спросил он то, что Артём не смог договорить. — Тридцать?       — Двадцать девять. — Артём сказал это так легко, будто она не застыла навсегда в своих двадцати восьми и завтра ей действительно станет на год больше. Будто нет креста и таблички, на которой выбиты две даты.       Артём мотнул головой и улыбнулся пришедшим в голову воспоминаниям. Это было по-настоящему светлое время его жизни, хотя тогда он этого не понимал. Принимал за должное. А сейчас казалось, что всё лучшее уже прошло, теперь он будет просто существовать, вспоминая, когда действительно жил.       — Я никогда не знал, что ей дарить. Даже когда уже жили вместе. Не то что когда вот только встречаться начали.       — Так, Тёмыч, ты меня спрашиваешь, что подарить Тереховой, я правильно понял?       Артём был в гостях у Макса. В приставку они уже наигрались, и он поднял насущный вопрос. Приближался день рождения Арины, они уже встречались (пусть и без году неделя), но не может же он купить просто шоколадку. А что дарить — понятия не имел. Макс казался ему неплохой кандидатурой для раздачи советов. Он и за девчонками ухлёстывал покруче, и что-то пел про то, что разбирается в их психологии (во что Артём верил с трудом).       — Угу. — Отозвался Артём, целясь дротиком в висящую на стене мишень.       — Та-ак… — протянул Макс, крутнувшись в компьютерном кресле. — Арина Терехова… Ну своди её куда-нибудь. Пожрать там.       — У меня бюджета максимум на KFC, и то не на всё меню, — усмехнулся Артём и запустил дротик.       — Слушай, а у неё же кот? Подари какую-нибудь фигню для кота. Лежанку, когтеточку, — Макс водил руками, пытаясь изобразить, как кот будет то спать, то когти точить.       — Так не у кота день рождения.       — Тоже верно.       Повисла пауза. Макс продолжал крутиться в кресле, но уже с задумчивым выражением лица.       — Ей же девятнадцать будет? — Макс дождался утвердительного кивка Артёма и продолжил. — Так подари девятнадцать роз.       — Ты забыл про KFC?       — Чёрт, — чуть призадумался. — Ну поменьше букетик. Роз семь… пять… хризантемку?..       — Ну вроде как несолидно, — Артём запустил ещё один дротик.       — Солидный выискался… — пробурчал Макс. — Ну попроси у родаков, пусть баблишка подкинут на подарок будущей невестке.       — Прям невестке. Да и не хочу никого просить.       — Мы бедные, но гордые и солидные, ну-ну, — он снова начал крутиться в кресле. — Кактус!       — Ты все мозги прокрутил на этом кресле?       — Ну а что! Вечно зелёный, можно не поливать — не сдохнет, типа она вся такая занятая, учится, ей некогда. И я видел много видосов, как коты их жрут! Бинго!       — И что ты подарил? Кактус? — Влад с трудом сдерживал смех и пытался предположить реакцию Арины на столь необычный подарок.       — Да я долбанутый что ли? Попросил всё же у родителей немного, букет нормальный купил. Макс, кстати, Кире дарил кактус. Лучше не повторяй его ошибок.       Артём вдруг осознал, что это было ровно десять лет назад. Тогда ей исполнялось девятнадцать лет. А завтра должно было исполниться двадцать девять… Они бы позвали Макса, Киру, Мишу, Соню… А может быть, поехали бы к её семье. А может быть, позвали бы к себе их и еще его родителей заодно. А возможно, поехали бы куда-то или просто посидели вдвоём в квартире с вином и тупым шоу по телевизору. Столько вариантов, и ни один не сбудется. Никогда не сбудется.       — Десять лет прошло… Десять, Владик, — как-то обреченно и ошарашенно произнёс Артём. — У меня в голове это, ну, максимум пять. Десять!       — Да… Время летит… — вздохнул Влад. — А у меня и отношений нормальных за это время не было. Не складывается ничего. Я думал, смирился. А оно нет-нет да вылезет. Тоже противно, скажу тебе.       Артём покивал. Он пытался представить себя на месте Влада, но не получалось. Их отношения с Ариной начались на втором курсе, он уже и забыл, как это — быть одному. Можно сказать, он сразу после школьного выпускного нырнул в отношения и почти сразу — в семейную жизнь. А Влад всё это время был один. И, честно говоря, просто не получалось сказать ему что-то ободряющее, потому что сейчас он видел в этом лишь плюсы: не любя, не потеряешь.       После затянувшейся паузы Артём лишь сказал: «Да найдётся твоя дама сердца. Присмотрись, вон, к Ульяне», — но сказал это настолько равнодушно, что Влад лишь неопределённо мотнул головой. Не сказать, чтоб он ждал какого-то определённого ответа, просто вдруг захотелось поделиться. Поняв, что начал не тот разговор не в то время, он засобирался уйти.       — Ты это, нормально всё будет, — все слова поддержки вылетели из головы. Что тут скажешь? Тут и говорить нечего.       Артём попытался изобразить улыбку. Воспоминания снова стали лишь воспоминаниями, а реальность накрыла с новой силой. Как раньше, никогда не будет. Они больше не будут праздновать её день рождения. Завтра — просто очередной день. Такой же, как и сегодня.

***

      Спал Артём в эту ночь плохо. Весь его организм будто привык, что завтра нужен подарок — так было уже десять лет, а ему всего двадцать девять, это почти треть его жизни, учитывая, что первая треть — не самая осознанная. Но подарок никакой не нужен. Нужно лишь учиться жить по-другому. По-новому. Встречать эту дату с тёплой улыбкой на лице, а не с скребущими душу кошками. Кошки… Как там Плутон, интересно? Алиска его любит, конечно, а он сам? Как он без Арины? Не так часто он думал об этом коте с заботой.       Он проснулся рано, за окном было темно. Сон. Ему снова снился тот сон. Тот самый, который преследовал его после аварии.       Лёгкая музыка обволакивает со всех сторон. Яркое солнце заливает всё вокруг. Тепло. Он смеётся. Она смеётся. Блики солнца играют на мокром после дождя асфальте. Вокруг цветут деревья, кусты. Ветер срывает белые лепестки с веток и крутит в чудных пируэтах. Только сейчас он понимает, что держит руль. На душе легко. Оглядывается на Арину. Она подпевает песне, пританцовывая корпусом и руками. Её смех разливается по всей округе. Он заполняет всё пространство вокруг них. А вокруг, кажется, и нет никого. Ни машин, ни людей, ни животных. Артём расслабляется: на пустой дороге с ними ничего не случится.       Впереди показывается горка. У Артёма в груди вдруг всё сворачивается в тугой узел. Солнце прячется за тучу. Начинает лить дождь. Ветер уже не просто срывает лепестки с цветков, он выкручивает ветки и злобно воет. И лишь Арина продолжает смеяться. Заливисто. Всё громче и громче. Он на миг поворачивается к ней, чтоб попросить тишины. Его слепит свет фар. Из-за горки вылетает автобус. Теперь всё пространство заполняет страх. Он знает, что это за автобус. Он знает, что сейчас будет.       Артём жмёт педаль тормоза, пытается вырулить в сторону. Жмёт. Жмёт. Ещё, ещё. Не работает. Машина всё так же несётся вперед, прямо навстречу слепящему фарами автобусу. Дождь прибавляет силы. Всё лобовое стекло занято каплями. Сквозь них он видит лишь приближающиеся фары проклятого автобуса. Сердце грохочет в груди. Он оборачивается к Арине. Она больше не смеётся. Она хватает его за руку и смотрит с мольбой: «Не отпускай, — читает он в её глазах, — только держи меня».       Он понимает, что они столкнулись — по грохоту, по тому, что мир вокруг закружился, по крику Арины, — но не чувствует боли. Чувствует только её руки в своих. Машина пропала, просто испарилась, они в каком-то тумане. Там пахнет дымом и бензином. Где-то далеко какие-то крики, скрежет железа. А он лишь крепче сжимает пальцы вокруг её запястий. Он видит её глаза — там только страх: такой же, какой окутывает его самого.       Неведомая сила тянет его из этого тумана, заставляя расцепить пальцы. Артём пытается тащить Арину за собой, но её будто тянет в другую сторону — в этот туман. Глубже и глубже. Он видит, как её лицо начинает застилать туман, как он видит уже лишь глаза — всё те же, серо-голубые, обуревшие страхом. «Тёма, не отпускай меня!»       Его выбрасывает из тумана. Он просыпается.       Артём провёл ладонью по лицу. Кажется, он действительно держал её сейчас — пальцы словно онемели, еле двигались. Он пошарил под подушкой, нашёл там дневник Арины. Сегодня ему совсем не хотелось читать ничего из её сокровенного. Сегодня её день рождения. Ему казалось, если он начнёт читать, то снова свалится в бездну. В груди всё собралось в один комок. Один за другим в мыслях кружились годы, как они проводили этот день, как начиналось это утро, как он её поздравлял. И вот — этот год. Год, обрубивший прошлое от настоящего. Он провёл ладонью по сиреневой обложке дневника и, вопреки собственным протестам, открыл. На последней странице, надеясь, что она будет пустой.       Глупо, но ему казалось, что если страницы дневника не заполнены, то последняя запись ещё не сделана. Глупо. Очень. Он вообще часто хватался за такие мелочи. Ну как она могла умереть, если вон, она только позавчера новый шампунь купила, нахваливала? Он же полный ещё совсем… Или вон, они покупали йогурты, он свой уже съел, а Арина — всё никак. Ну как она могла умереть, не съев его?.. Так и сейчас. Как она могла уйти, не записав все страницы в фактически книге своей жизни?       Артёма передёрнуло, когда на последней странице показались буквы. Но перевёрнутые. Он развернул дневник и понял, что это один из её стихов. Вот куда она их писала… Пролистал в таком положении несколько листочков и увидел, что штук пять точно были исписаны стихотворной формой. Артём сглотнул. Пусть это были стихи и Арина писала их так задолго до смерти, это стирало последний уголёк надежды.       Ну что, мой друг, тебе сегодня грустно?       Ну ты чего, не смей грустить, не смей.       Ведь улыбаться — это же искусство,       Оно подвластно далеко не всем.       И улыбнись назло ты непогоде.       И улыбнись назло ты всем врагам.       Пусть сердце глухо плачет по невзгодам,       В унынье никогда ты не впадай.       Ведь слёзы, боль и пустота есть тьма.       Не позволяй ей овладеть собою,       И пусть не буду я всегда с тобою,       Сумей бороться с этой тьмой ты сам.       Артём ещё долго смотрел в эти строки, не видя ничего. Лишь ту самую пустоту. Как так получилось, что он наткнулся именно на это стихотворение именно сегодня? Когда эта тьма обуревает его со всех сторон, а он даже не сопротивляется. Сколько он барахтался в пустоте, не видя ничего перед собой? Как она там пишет? «Улыбаться — это искусство, оно подвластно далеко не всем»? Ну вот ему, значит, не подвластно.       После прочтения он испытывал смешанные чувства. С одной стороны, будто поговорил с Ариной: что-то такое она бы ему и сказала (что было неудивительно, ведь это написала она, это были её мысли). С другой… было в этом стихе что-то… гадкое. Его позитивный настрой? И он тоже. А ещё эти строки, что её не будет рядом. Её нет рядом! Зачем она писала об этом тогда?! Зачем?!       Артём швырнул дневник на другой конец кровати и упал на подушку, зарычав. Вдруг он вскочил, как ошпаренный, быстро собрался, выскочил из комнаты, буквально на ходу натягивая куртку. В комнате стало невыносимо, ощутимо душно. Ему казалось, ещё немного — и он бы разнёс её всю. Как тогда, их прошлую квартиру. Артём быстро сбежал по лестнице вниз и выскочил на улицу, встретившую его холодным ветром и утренним морозцем. Запустил пальцы в волосы, зажмурился и сжал голову, проморгался. Было ещё темно. Ноябрь. Темнеет рано, светает поздно. Зима близко.       Он побрёл, сам не зная куда, и скоро понял, что идёт всё туда же, к озеру. Только завидев серебрящиеся волны, которые отчего-то всё ещё не взялись льдом, Артём замедлил шаг. Вдруг подумалось о том, что местные не врали, говоря, что оно долго не замерзает. Даже слишком долго, он бы сказал. И только сейчас заметил, как часто дышит. Горло уже щипало от холодного воздуха, который он заглатывал ртом. Артём остановился, глядя на безмятежную водную гладь и абсолютно тёмное небо. Рассвет ещё даже не зачинался. Ноябрь… Да и в целом было рано. Здесь, наедине с этим озером, он чувствовал себя спокойнее. Будто действительно оно было каким-то чудом, которое могло понимать его терзания.       Так он и стоял, обдуваемый холодным ноябрьским ветром, готовый провести здесь весь сегодняшний день. Ему казалось, он прямо-таки видел и чувствовал, как этот момент встраивается в череду воспоминаний о её дне рождения. Вот ей девятнадцать, двадцать, двадцать пять… А вот так он праздновал её двадцатидевятилетие. Артём кинул в воду камешек, наблюдая, как расходятся круги по воде. Он снова слышал её мольбу не отпускать и снова отпускал. Снова и снова. Он один на берегу этого озера.       — С днём рождения, Ариш… — улыбаясь тёмному небу, произнёс Артём и почувствовал касания ветра в волосах. Белые птицы летят высоко, Белые птицы кричат… Тихо и больно… к тебе я лечу, Но мои крылья болят. Тихо и больно Ступаю вперед… Голос тревожный в тени. Больно и горько. Тревожный полёт. Только меня уже нет. Ты отпусти белой птицы крыло, Ты за меня не держись. Тихо и бережно — Так тяжело. Только меня уже нет. Белые птицы летят высоко, Видят молитвы и скорбь. Только ты сердце своё успокой, Песню мою ты им спой. Белые птицы печально кричат Так, что дрожат голоса. Знаешь, мой милый, сама не хотя Стала той птицей и я…