На тихой глади озера

      — Сегодня ты какая-то напряжённая.       Катя слышит его слова будто через туман. Она ненавидит его, но он лежит в её постели. Она бы с радостью задушила его, но он целует ее шею. Она ненавидит себя, но уже слишком далеко зашла. Он продолжает покрывать её тело поцелуями, и Катя понимает, что долго лежит не шевелясь. Она не хочет давать ему повода хоть чуть-чуть усомниться в ней. Она терпит. Терпит всю его сущность рядом с собой, чудовищно близко. Непростительно близко.       Скоро он уйдёт в душ, а потом уйдёт совсем — к жене, на работу. Может быть, перед этим они выпьют кофе и Кате придётся потерпеть его чуть дольше. А может, он будет спешить или просто будет уже поздно… или рано? Каждый раз Кате казалось, что её валяют в грязи, всю целиком, долго-долго, а смывать ведут под тонкую струйку воды, и с каждым разом слой грязи на ней становится всё толще, толще, толще… и скоро скроет её настоящую суть. Вот и сейчас каждое его касание оставляло на её теле полоску грязи, которую она потом будет долго пытаться отмыть. У неё не получится, она знает точно. А её руки в это время обвивают его спину, плечи, волосы — создают иллюзию того, что ей нравится всё происходящее, более того — ей нравится он. Катя морщится, ловя себя на этой мысли, но это ускальзывает от его взгляда.       Скоро она закурит сигарету прямо в кровати, не решаясь даже подняться и пойти в душ. Сегодня ей особенно мерзко. Сегодня она узнала о судьбе такого же, как она. Сегодня она узнала о том, что теперь не даст ей не есть, не спать. Эта девушка — не безродная бродяжка, как говорил ей он. Катя чувствует с каждой новой затяжкой, как приближается день, когда всё решится. День, ради которого она когда-то всё это начала. День, которого она чертовски ждёт и ужасно боится.       Скоро хлопнет дверь и он уйдёт, оставив её с пожирающими изнутри мыслями. Она лишь крикнет ему напоследок «до встречи». Крикнет не вставая, из спальни. Катя провожает его, лишь если у неё есть на это силы. Сегодня её не хватает даже чтоб пойти в душ. Ей кажется, что в этом уже нет смысла: эту грязь не оттереть, ничем и никогда, как бы остервенело, едва не сдирая кожу, она не пыталась.       Она поморщится, вспоминая его поцелуй в щёку на прощание, его тёплое, пропитанное нежностью — такое гадкое — «не скучай без меня, котёнок». «Котёнок». Так её называл совсем другой человек, и только ему это разрешено, потому сейчас она чувствует не только мерзость, но и желание прошипеть: «Не смей меня так называть! Хоть сукой зови, но не так!»       Она найдёт в себе силы встать и подойдёт к зеркалу, коснётся ладонью отражения и посмотрит самой себе в глаза со словами: «В кого ты превратилась… Кати Лисицыной больше нет…»       — Катька? Лисичкина? — её окликает знакомый голос, и она оборачивается, не веря теперь не только ушам, но и глазам. Илья. Илюха. Не может быть! Они не виделись… — Пять лет, Катюха!       Он обнимает её, и Катя вдруг чувствует спокойствие. Будто нашла то, что искала эти долгие годы. Вернее, то, что тогда потеряла. Пять ли лет прошло? Ей кажется, что она не видела его вечность. Волосы стали короче, но такие же светлые, чуть отливающие рыжиной. Щетина появилась, он теперь колючий. Повзрослел. Наверное. А изменился ли? Может, он уже совсем другой человек? Может, у него уже семья или девушка есть?       — Я не Лисичкина.       — Ты не Лисичкина. Ты Котёнок. — Улыбается Илья, и Катя снова ныряет в его объятия. Внутренний голос твердит, что все, кто у него есть, это всё так же только она.       — Илья! Я не пойду…       — Котёнок, ну ты чего? — его руки упираются в её спину, и она чувствует, как тело само податливо двигается вперёд. Она больше не сопротивляется, идёт прямо, лишь иногда для вида картинно отнекиваться.       — Котёнок, это тебе, с днём рождения, — Илья протягивает ей коробочку, и Катя охает.       Она знает, сколько это стоит, и она знает, что у него нет таких денег.       — Откуда? — непроизвольная улыбка контрастирует с испуганным взглядом, а Илья улыбается: «Главное, что ты рада. Не переживай, Кать, всё законно».       Она ещё пару раз бросает на него недоверчивые взгляды, всё так же сидя в кровати, завёрнутая в одеяло, а потом, как ребёнок, начинает крутить кулон. Для кого-то это, может, и небольшие деньги, а для них — огромные. Катя всё ещё работает медсестрой, Илья перебивается подработками. В их городке не так просто найти хорошую работу. Они живут в её квартире, которую дали ей как сироте — Илье не положена, у него остался дом от бабки.       Катя верит, что вот-вот — и у них начнётся белая полоса. Вот буквально завтра. Осталось только чуть-чуть потерпеть. А пока она любуется кулоном, аккуратно проводя пальцем по нему. Она не знает, что Илья влез в долги. Она ещё ничего не знает.       — Денег вообще не хватает. Илья, что нам делать? — Катя уже повышает голос. Она устала тащить всё на себе. Устала ото всего. Она работает на две ставки, постоянно на работе, а денег всё равно нет.       — Котёнок, я не знаю, — он говорит спокойно; встаёт со стула, взъерошивая волосы, и идёт к шкафу, упирается в него лбом и замирает. Катя ждёт. Молча и пока покорно. Доверяет ему. Верит, что он решит проблему. — Давай уедем. В дом бабушки, это далеко, но… может, там я пригожусь. А потом, может, и вернёмся. И свадьбу тут сыграем.       Катя замирает и смотрит на него широко распахнутыми глазами. Она только нашла свою гавань, как её хотят увезти отсюда бог знает куда. Но это Илья, и он наверняка прав. Её зарплаты им не хватит. А там свежий воздух, должна быть больница, куда она сможет устроиться… Она выдыхает и соглашается. А потом говорит, что ей нужно пройтись и идёт на улицу. Оглядывает двор и просто идёт вперёд. Скоро она оказывается в парке, где они в первый раз встретились с Ильёй. В голове проскальзывает мысль о символичности момента, и Катя уверяет себя в том, что принимает верное решение.       — Я не могу… — Катя вваливается в дом и плачет. От усталости, от несправедливости — ото всего сразу. — Они тут все ненормальные. И условий нет! — её потряхивает, и она содрогается от всхлипываний.       — Котёнок, я нашёл работу! Нашёл! И хорошие деньги, очень! — Илья не слышит её, он хватает её ладони и прижимает к губам. Его глаза горят огнём, но Катя не может разделить его счастья. Даже если ему будут платить сотни тысяч, она не хочет здесь оставаться. Её сегодня трижды оскорбили, раз даже толкнули, а она, она в чём виновата, что у них тут нет таких лекарств? Фельдшер сделал назначение, даже не проверив, что есть, чего нет. А виновата она, Катя! Медсестра! И в вену не попала с первого раза — сразу криворукая, тупая… Да и вообще, ФАП не предел её мечтаний…       — Я не могу… — говорит она одними губами, и по щекам текут слёзы. Она хочет в свою больницу. Хочет работать на две ставки. Зарплата здесь ещё ниже, чем там. И люди… они почему-то сразу не приняли её, если можно вообще не принять кого-то просто так.       — Так… — Илья встаёт и начинает нарезать круги по комнате. Катя уже не всхлипывает, она ждёт, что он скажет, чтобы сказать самой. Она уже всё решила, пока шла с работы домой. Да даже раньше: когда её толкнул какой-то мужик, что она «чаи гоняет». — Ну, Котёнок…       — Я уеду. Это будет как командировка. Я буду приезжать. — Она не дожидается и говорит сама. Илья начнёт уговаривать её. — Что у тебя за работа?       — Я согласился на испытания нового препарата. Ну, добровольцем. Катька, мы на такие деньжищи такую свадьбу загрохаем! И ещё останется! Да-да, хорошо, поезжай, вот испытания пройдут, и я к тебе приеду!       Катя сидит с выпученными глазами: испытания препарата? Здесь?! В этой глуши?! Что-то она не видит здесь фармакологической промышленности. И недоумок-фельдшер ни разу не обмолвился ни о чём таком. Червь сомнения начинает грызть её, но она молчит. Безденежье и желание поскорее уехать отсюда застилает глаза.       Завтра же Катя уволится. Чёрт с этими двумя неделями, которые нужно отработать, их она будет жить с мыслью о том, что она их больше никогда не увидит.       Сегодня у Кати сутки. В родное отделение вернуться не вышло, туда уже взяли девочку за время её отсутствия. Пришлось устроиться в неврологию. Катя видит людей, которые совсем себя не помнят и не осознают. Видит тех, кто в результате травм и болезней меняются на глазах. Она видит это всё, но с трудом понимает, почему так происходит. Часто слушает, что говорят врачи и пытается понять. В её родной терапии всё было проще, слова знакомые, а в неврологии какие-то заклинания.       А ещё ей скоро тридцать лет. Они с Ильёй договорились, что на сам день рождения она приедет к нему. Она живёт мыслью об этом и о том, что эти испытания скоро кончатся. К Катиному удивлению, Илья всё так же живёт в своём доме, лишь раз в неделю ходит «на поверку» куда-то. Его не контролировали постоянно, на нём не висели датчики. Катя плохо представляла, как проходят такие процессы, но это никак не вязалось с картинкой в её голове.       А ещё ей хотелось выйти за Илью замуж и родить ребёнка. Они вместе уже бог знает сколько, а она даже не жена. Они хотели пышный праздник, а денег не было даже на платье. Вместо скромной росписи решили, что поженятся, когда накопят, а пока и так жить вместе им никто не мешает. Рожать ребёнка в нищете казалось Кате верхом эгоизма и идиотизма.       Она смотрит на брошенных стариков после инсульта, смотрит и понимает, что так их изменил именно он. Они ведь были обычными людьми. Как она и Илья. Всё понимали и знали, а потом бах — и всё оборвалось.       Кате не нравятся испытания, на которые подписался Илья. Ей кажется, что они тоже меняют его. Ей кажется, что он стал более раздражительным, а временами наоборот подавленным; он стал рассеянным и забывчивым (хотя забывчивостью и раньше отличался), но сейчас это просто стало из рук вон. Катя не удивится, если он забыл, что она приедет уже в эту субботу. Ей не нравится это, и она говорит об этом, а он не слышит. Твердит о деньгах и о том, что скоро это кончится. Оплата там помесячная. Он уже выслал Кате некоторые суммы.       Она крепко держит в душе случай, когда они говорили по телефону, он хвалился ей зарплатой, и вдруг замолчал, а потом сказал: «Вот это сердце в галоп сорвалось!». Катя не была кардиологом, но подумала о том, что, скорее, это не тахикардия, а аритмия, что гораздо хуже. Она сразу закричала, чтоб он уходил со своих испытаний. Илья сказал, что не уйдёт, что таких денег ему больше нигде не найти. И вообще, напомнил Илья, он подписал бумагу о неразглашении и даже ей говорить не должен был. И вообще его посадят, если она кому-нибудь скажет, разве этого она для него хочет? Катя считала это бредом, но молчала. Юристом она не была ни в коем разе. Осталось чуть-чуть потерпеть. А потом она оплатит Илье лучшее лечение и реабилитацию с этих же заработанных денег. Теперь у них будет всё.       Катю никто не встречает. О том, что выезжает, она написала сообщение, на которое ответа не последовало; даже не проверила, прочитал ли он это сообщение, — посчитала, что просто принял к сведению. Она идёт с автобусной остановки пешком, едва не переходя на лёгкий бег, и пытается себя успокоить тем, что Илья просто не увидел смс. Но они ведь договаривались, что она приедет… Или, может, опять сюрприз? Илья любит устраивать сюрпризы, но у него они плохо получаются.       Она дёргает дверь и входит. В доме тишина. Сердце заходится противоречием: страх пыталось перекрыть желание того, что он сейчас что-то вытворит, поздравляя её. Ничего не происходит, и Катя зовёт его. Тишина. Вообще, кажется, что дома никого нет. Нет никаких движений, кроме её собственных. Заправленный диван, зашторенные окна, яичница на сковородке. А обещал что-то, напоминающее праздничный стол…       Катя выходит на веранду с другой стороны дома, как это место с гордостью называет Илья, и пошатывается. Сердце пропускает сразу несколько ударов и с трудом возвращается в ритм, а скоро уже стучит как бешеное. Илья сидит на деревянной скамье, запрокинув голову назад. Под ногами валяется пачка сигарет, на ладони лежит зажигалка. В пепельнице несколько окурков. Он неестественно бледен, будто ссиня, и не реагирует на её глухие оклики. Сначала слова просто застывали в горле и не получилось издать ни звука. Затем что-то всё же прозвучало, и Кате кажется, что это так громко, будто она кричит в рупор. Илья не реагирует.       Катя отталкивается от деревянной балки и делает шаг вперёд, к нему. У неё умирали пациенты, и она знает, как выглядят мёртвые люди, но сейчас мозг уверенно отрицает увиденное. Он просто спит, ну конечно же, он спит!       Она на ватных ногах подходит к нему и едва не падает на колени. Лишь коснувшись его и ощутив мертвецки холодную кожу под пальцами, Катя отшатывается. Она не слышит свой крик. Не чувствует, как земля уходит из-под ног. Она кричит. Кричит, но сама не слышит. Слышит лишь собственное сердце, которое пульсирует будто не в груди, а в голове. Она хватает воздух, но не может выдохнуть, обхватывает деревянную балку и ползёт вниз. Ей кажется, что она вот-вот задохнётся или сердце у неё разорвётся. Она всё ещё чувствует пальцами холод его кожи и не может от него избавиться. Продолжает кричать, не в силах отвести от него глаз.       Катя не помнит, как прибежали соседи; не помнит, как её облили водой, когда она не реагировала на их слова; не помнит, как её укрыли пледом и отвели в дом; не помнит, как отпаивали успокоительным и как приехала «скорая», как пришёл участковый. Лишь плохо помнит, как участковый пытался что-то у неё узнать, а она путалась в собственной голове.       Катя пытается вспомнить что-то, что въелось в её мысли; что-то, что выбивалось из ряда вон, но не может. Она не может уснуть в доме Ильи, зная, что его уже нет. Она кутается в одеяло и подходит к окну. И вдруг её сознание выдаёт: вот она сидит вся в слезах, напротив неё участковый; вот он понимает, что толку от неё сейчас никакого, дежурно соболезнует и выходит из дома; вот она встаёт и идёт к тому же окну, у которого стоит сейчас — возле участкового, отошедшего уже на пару домов от её дома, останавливается чёрная машина, и тогда она впервые видит его. Он выходит из машины и подходит к участковому, они закуривают и о чём-то говорят. Участковый указывает на её дом, и Катя думает, что это ритуальщик и сейчас он придёт к ней. Потом он отстёгивает участковому какое-то количество купюр, и Катя убеждается в этом. Она абсолютно не хочет видеть никого, падает на диван и рыдает. И только сейчас она понимает, что никто так и не приходил к ней. Никакие ритуальные агенты.       И когда потом Катя идёт в больницу, чтоб получить справку о смерти, там она снова видит его. Ей не нравятся такие совпадения, и она отходит подальше. В голове стучат маленькие молоточки. Она уверена, что смерть Ильи связана с этим препаратом, но официальная причина смерти — сердечный приступ, внезапная коронарная смерть. Но Илья не сердечник! Ему тридцать лет, какое сердце?!       Похороны Катя устраивает на те деньги, что он ей высылал, и корит себя за то, что не отговорила его. Каждый день она прокручивает в голове собственные мысли о том, что хотела на них оплатить ему реабилитацию, а оплатила гроб. Она крутит на шее подаренный им кулон и корит себя. А ещё постоянно думает о том человеке на тёмной машине. Он не даёт ей покоя, и она уверена. Она ищет у Ильи хоть какие-то документы насчёт этого исследования и находит. Ей плевать на содержание этих бумаг, она нашла нужные фамилии.       Интернет ничего не знает ни о каких исследованиях. Более того, когда Катя решает прочесть договор Ильи на этот эксперимент, то видит, что по бумагам он был лишь дворником в санатории «Адамант». Катя сжимает кулаки и беззвучно вопит от отчаяния. Илья мёртв, и за это даже невозможно никого наказать. Всё шито белыми нитками.       Несколько дней Катя лишь существует, передвигаясь по дому, как сомнамбула, а потом едет в город. Все её мысли занимает лишь одно: кто в этом виноват?! Как всем доказать, что это не внезапная смерть? Что кто-то здесь умело травит людей.       На работе Катю постоянно отчитывают, она не может сосредоточиться. Жгучее желание мести делает её чужой для себя самой. Какой-то неизведанной. Она засыпает и просыпается с этой мыслью. Она постоянно смотрит сайт санатория «Адамант» и ищет какие-то пересечения с уголовщиной. Но не находит. Там всё прозрачно, как, по уверениям сайта, вода в их озере.       Катя смотрит страницу с сотрудниками санатория и который раз задерживает взгляд на одном человеке. Она не может отделаться от мысли, что это именно он тогда сунул участковому несколько купюр и его она видела в больнице. Только что с этим делать она не знает.       Скоро она понимает, что так дальше не может. Катя продаёт квартиру в городе и увольняется. Она едет в тот самый санаторий устраиваться на работу, пусть и понимает, что так нельзя. Надо жить дальше и отпустить. Не думать об этом, а строить свою жизнь. Но не может, это сжирает её изнутри. Там убивают людей, просто травят и не несут никакой ответственности! Она просто уверена, что Илья не единственная жертва. Но вот что будет делать с этим, Катя не знает.       Она легко устраивается медсестрой, там недобор персонала. И стоило ей увидеть его, как сердце снова, как в день смерти Ильи, замирает, а потом ускоряется. Катя берёт себя в руки и улыбается — очаровательно и, насколько возможно, искренне. Более того, просит показать ей посёлок и помочь с жильём, мол, деньги есть, а куда броситься не знает. Он сразу вызывается помочь, предлагает подвезти, и Катя резко выдыхает, когда видит его машину.       Она плохо помнит тот день, но готова поклясться, что это та самая. Хочется убежать, но она садится на переднее сидение. Страх окутывает её всю, и Катя боится, что он узнает её. Но он ведёт себя спокойно, и скоро останавливается у старого, но приличного деревенского дома. Говорит, что это то ли собственность санатория, то ли его… Катя слышала через раз, когда её сердце хоть чуть-чуть успокаивалось, уже сто раз пожалев об этой затее. Но когда он кладёт ладонь на её колено и улыбается — чуть робко, опасаясь её реакции, всё меняется. Катя ощущает власть. Он тоже боится её — её реакции. И он вполне искренен.       Грудь наполняет воздух, и она улыбается. Он выдыхает. У обоих в телах поднимается жар желания. И только у неё — желания мести. Катя улыбается ему и кладёт свою ладонь поверх его.       Катя морщится. Она никогда не играла грязными методами, а сейчас она — самая настоящая шлюха. Она знает, что он её не любит, для него это просто секс, и он думает, что для неё тоже. Он даёт ей деньги, дарит подарки, но любит он другую. Даже иногда говорит о ней Кате, и она находит это максимально странным и забавным.       Ей удалось потихоньку выведать у него нужную информацию. Она открыла в себе много новых талантов, часто напаивая его вином, Катя далеко не сразу начала игру в разведчика. Сначала она и правда играла роль очарованной им любовницы, на первых порах хотела претендовать на роль возлюбленной, но… это казалось ей ещё более унизительным, чем быть любовницей. Будто так соединились бы ещё и их души, а не только тела. Тело своё Катя уже ненавидит.       Катя уже не знает, ради чего это делает. Ради Ильи? А какой в этом смысл? Илью не вернуть, а она вместо светлой памяти спит с его убийцей и понятия не имеет, как воспользоваться имеющейся информацией. Да и нужно было ли это Илье такой ценой? Катя всё чаще приходит к выводу, что нет, но не решается признаться в этом самой себе. И самое ужасное: она не может понять, кто теперь хуже. Грязная шлюха, а не верная невеста, или тот, на чью авантюру Илья пошёл добровольно?