Зеркальный потолок

нарколепсия — спасение?

***

      Веснушки, подсвеченные слоем блесток, красиво сверкали на счастливом лице Феликса. Его глаза мило гнулись полумесяцами. Улыбка с крупными зубами была заразительной и дарила такое тепло в душе, которое было сравнимо с тёплым солнечным лучиком в дождливый день. Чанбин пропечатал в своей памяти этот образ. Он сидел за рабочим столом и хрустел костяшками пальцев, гнул их и снова хрустел. Он чувствовал чёртово опустошение. На дне его личностного сосуда плескались искорки надежды — яркие, потрескивающие и шипящие. Эгоист в нем рвал собственную клетку, но не мог высвободиться. Со старался, загонял свои чувства в рамки, брал, жестоко заключал самого себя в ежовые рукавицы, дожидаясь исключительного смирения. Он очень хотел, чтобы Ликси вновь обрёл себя, жил полноценной жизнью. Чтобы жил счастливо. Чтобы жил! Если бы была возможность, он отдал бы Феликсу свою. Не медля, не раздумывая ни секунды. Подарил, как благословение на счастье. Так он и ощущал себя. Пусто. Словно уже отдал свою душу малышу Феликсу, отдал все свое счастье. И смирился в итоге. Смирения он ждал. Ожидал долго и мучительно. В его голове никак не хотела даже проскальзывать мысль о том, что теперь… Он… и… Феликс… Конец. Конец с точкой, потому что больно давать надежду на их общее. Ему нужно было отдать всю свою надежду на его жизнь, поэтому и мысли не допускал о чем-то эгоистичном.

***

      Ненависть порождает ненависть. Хан смотрит на отражение в зеркале. И, о, чёрт. Как же он себя ненавидит. Крыльями Морпо-курис пролетали картинки прошлого. Джисона затрясло, будь он на морозе голышом. Зубы забились друг о дружку, накатила тошнота. Его вырвало прямо на пол, а боковым зрением он все ловил тень в отражении.

***

      — Джисона, в эту пятницу мама разрешила остаться на ночевку, давайте закажем еды и выпьем по бутылочке шоколадного стаута? — Джису помахала ладошкой перед лицом Хана, что так и смотрел в одну точку перед собой. Парень промычал в ответ что-то нечленораздельное.       В библиотеке оживленно делали перестановку, поэтому троица сидела на лавке в коридоре, подпирая подбородки ладонями. Черён так вообще легла на спину, покоя голову на коленях подруги, что свободной рукой перебирала её локоны. Учебный день закончился, но дополнительные уроки никто не отменял. Сейчас они ждали приглашения учителя в кабинет.       — Ребятки, вы не забыли про мои допы? — знакомый голос заставил Джисона вскочить с места и округлившимися глазами смотреть на учителя Кима.       — Хан Джисон, ты чего так испугался? Нам кабинет поменяли. Идемте, нам во второй корпус, — Сынмин махнул рукой и только успел развернуться, как Джисон остановил его, врезавшись пальцами в предплечье.       — Хан, ты…       — Сынмин! Это правда ты? — Джисон почти плакал, его глаза застилали слезы радости, а глупая надежда билась ключом откуда-то между рёбер.       — Я не понимаю, Хан Джисон! Во-первых, отпусти меня, — Ким вырвал руку из крепкой хватки, — во-вторых, прошу, обращайся ко мне с уважением.       — Минни, ты… как Чанбин-щи? Они с Феликсом в порядке? А Крис с Мари? Они… — Джисон заплакал, не обращая внимания на совершенно взволнованные взгляды подруг и растерянность Кима.       — Хан Джисон! Замолчи, пожалуйста! Я не понимаю, о чем ты мне говоришь! Причём здесь мой брат? Откуда ты вообще о нем знаешь?!       — Ну, как-же… Бинни-хён… он же, — Хан задохнулся от новости о том, что Чанбин и правда брат Сынмина.       — Я ничего не понимаю, — Сынмин покачал головой, устало потёр пальцами лоб, — Девочки, держите ключ, 504 кабинет, впустите всех ребят. Я подойду через десять минут. А ты, Хан Джисон, быстро в учительскую!       Хан засеменил под шокированные взгляды подруг за Кимом.       — Сядь, — Сынмин указал на диван. Джисон послушно упал на предложенное место.       — Теперь, давай по порядку. Что это за обращение ко мне такое? — Минни сел рядом с парнем.       Джисон стушевался:       — Извините, учитель Ким. Здесь я должен называть вас как подобает статус. Я просто так обрадовался, что встретил вас!       — Меня не было в школе месяц из-за медового месяца, это общеизвестный факт. Почему ты так удивился, когда увидел меня?       — Так вы с Джису-нуной поженились? — обрадовался Хан.       — Я даже спрашивать не буду, откуда ты знаешь имя моей жены… Однако, меня тревожит то, что ты знаешь вообще все о моем окружении. Все имена, что ты перечислил…       — Хён, я не могу всего объяснить, правда. Это очень сложно сделать, когда не знаешь всего, что было в коме, — Джисон не успел удержать слезу, что скатилась по щеке и одиноко капнула на ладони с подбородка.       — Что? Какая кома?       — А, да, ты же не знал, что я попал в аварию. В коме мы познакомились лишь в сочельник, — Хан поджал губы.       — Джисон, может, тебе нужно сходить к школьному психологу? Я думаю, что сейчас у тебя в голове творится хаос. Уверен, ты путаешь реальность со сном, — Ким поджал губы, сочувствующе смотря на Хана через бликующие стекла очков.       — Я… — Джисон вздохнул так колюче-тяжело, что глаза снова заблестели пеленой слез, — извините, я перегнул палку и поставил вас в неловкое положение. Думаю, что не нужно идти к психологу, я просто забылся на время. Извините, — понувир голову, он прятал разочарование в глазах.       — Ничего, я понимаю. Трудно вернуться в реальность после комы. Если ты себя плохо чувствуешь, — Ким положил руку на плечо Хана, — можешь идти домой, я тебя прикрою. Позанимаемся в следующий раз.       Джисон лишь кивнул, пару раз похлопал Сынмина по руке и вышел из учительской. В голове творилась каша из мыслей, доводов, воспоминаний. Он правда не мог смахнуть туман с собственных глаз. Эта муть не давала жить прежней жизнью. Мысли метались к Ли Минхо, ко всем воспоминаниям с друзьями. Он по очереди расстегнул пуговицы лацканов рубашки, неряшливо отогнул края к локтям, осмотрел запястья. На них не было тех глубоких шрамов вдоль вен, — они были идеальными и белыми. Хан прикрыл глаза ладонью, тяжело задышав. Не было никакого Ли Минхо, не было попыток самоубийства, не было и Криса с Мари в его жизни. Всё было лишь сном. Проекция больного сознания.

***

      Среди общего изящества вещей, что были расставлены надёжными руками Минхо в квартире с, тогда еще, бордовыми потолками, не осталось ни единой вещи Джисона. Хо бился головой о стену, рвал на голове волосы, кусал локти и кричал в пустоту, пока не сорвал голоса.       Потерять самого дорогого человека в жизни было невыносимой пыткой. Ли не понимал, где находится, что правда, что вымысел. Он кривился, заглядев себя в отражении зеркал. Танцы стали рутиной.       Прошёл всего месяц, а Минхо перестал получать удовольствие от того, чем занимался всю жизнь. Танцы были его энергией. Теперь же, это стало рутиной, из-за которой все жизненные ресурсы исчерпывались лишь при одной мысли о хобби.       Хан Джисон заставлял жить, заставлял танцевать и отдаваться полностью любимому делу. Сейчас же, утеряв свою любовь, Ли лежал на полу собственной студии, вглядывался в свое отражение, пытаясь понять, почему любовь всей его жизни, в том числе первая любовь, покинул его. Почему Хан так поступил? Почему исчез, словно наваждение?       Минхо так долго всматривался в отражение, что и вовсе забылся: перед ним, согнувшись, сидел Джисон, его рвало. Минхо не шелохнулся. Он обессиленно протянул руку к зеркалу, как Джисон посмотрел на него исподлобья, тяжело дыша. Ли вздрогнул и погрузился в мир Морфея, точно кто-то с силой ударил его по голове.       Сны стали его наркотиком. Он засыпал в любой обстановке, — будь то автобус или танцевальная студия. Ему снился один единственный сон, где они с Красавчиком мирно спят в обнимку под бордовыми потолками. Этот сон был так-же короток, как и длинен. Словно время остановилось и оставалось лишь наблюдать, не в силах вынырнуть из этого бесконечного рая.

***

      — Эй, котище, — Минхо дёргается и сонно жмурится, садясь на холодном и твёрдом полу, смотря на мужчину, что посмел разбудить его.       — Пак Сонхва, ты бессмертный? — Минхо потирает щёку, к которой ранее Сонхва приложил ледяной бок стакана с айс-американо. Конденсат остался мокрым мазком на острой скуле.       — Нет, милый, но рядом с тобой хочется стать именно им, — смеётся Пак и протягивает прохладительный напиток Ли.       Минхо молчаливо кивает, благодаря нового друга за напиток и падает обратно на пол, хлопая рукой рядом с собой и Хва повторяет за Хо.       — Теперь, ты не танцуешь, а спишь? Это новое хобби? — подкалывает Пак и ухмыляется на пьющего Минхо.       — Моя страсть к танцам улетучилась вместе с Джисоном, — говорит будто в себя.       — Ты ведь понимаешь, что страсть и к тому и к другому только твоя, так что тебе и решать, как быть дальше, — пожимает плечами Пак.       Минхо вздыхает и невыносимо сверлит Сонхва взглядом.       — Тебе решать, искать Джисона или нет, танцевать дальше или нет, а ещё, отпустить этого парня и жить своей жизнью или нет, — Хва разглядывает кубики льда в своём американо и медленно поднимает взгляд на кошачьи глаза.       — Ничего не могу с собой поделать. Думаю, нужно время, чтобы я наконец настрадался и продолжил жить свою жизнь. Я не могу так просто найти того, кто магическим образом испарился у меня на глазах, а так-же, не могу все отпустить. Мне нужно время. Пойми меня, прошу.       — Как бы я ни старался — не смогу. У меня никогда подобного опыта не было, так что я просто постараюсь понять. И буду рядом, если что, — Хва толкает Минхо в плечо своим и дарит ему улыбку.

***

      — Хён, ты голоден? — Сынмин пнул Со под столом.       — Отстань, Минни, — Бин тяжело вздохнул и положил голову на предплечья.       — Скажи, что хочешь есть! Ты голоден? Хён! Хён! Хён! Признайся, что хочешь есть! Я знаю, ты голоден! — без остановки тараторил Ким, тыча указательным пальцем в левую щеку Чанбина.       — Я тебе сейчас палец откушу, мелкий! — всего в паре миллиметров Со звонко щёлкнул зубами от проворного пальца брата.       — Я же был прав, что ты голоден, — рассмеялся Сынмин, — сейчас принесу ужин.       — Как бы я ни был голоден, аппетита у меня нет, братишка, — Со перевернул голову на другой бок.       — Если снова из-за Ёнбока, то, прошу, перестань брать с него пример! Мне ещё одного суицидника, ох, как не хватало! — саркастично прыстнул Ким и пару раз пробаробанил ладонями по спине старшего.       — Я не беру с него пример, просто… — Со вздохнул, — не могу перестать думать о том, что успел задумать.       — Уверен, у тебя все получится! И с Ликси ты будешь вместе несмотря ни на что! Поэтому, хватит себя терзать! Моего убеждения хватит на то, чтобы заставить твой аппетит проснуться! И это не вопрос, Со Чанбин-щи!

***

      Минхо валится с ног, когда безлико входит в квартиру. Снимая с ног берцы, откидывая сумку в сторону, он сразу направляется к кровати. Сон стал его зависимостью. Даже проспав добрых пару часов, он не мог не вернуться в свои грёзы. Падая на подушки и раскидывая руки в стороны, он встречается со своим отражением. Мыслей нет, словно он всегда под алкоголем, и, остаются только рефлексы. Это одно из пунктов существования. Точнее, разницы между жизнью и существованием.       Рутина-рутина-рутина-Джисон-рутина-рутина-рутина-сон.       Сталкиваясь со своим отражением на потолке, Ли, наконец, задумался о закономерности быть всегда в окружении зеркал.       Неосознанно, он встаёт на кровати и тянется рукой к самому себе в отражении, — пальцы проходятся по холодному и слезливому, словно вода… нет. Ртуть? Минхо давит теперь ладонью и рука резко заходит по самую кисть. Он не замечает, что не дышит — лишь наблюдает и не может поверить, что в потолке ртутная «Чёрная дыра».       Когда лёгкие начинает судорожно рвать от нехватки воздуха, перед глазами застилается мгла: тени сползаются тюлями и занавесками прямо на центр зрачка, а после, тело ощущает мягкий, почти облачный, удар о подушки; сознание утопает в однотипном сне, заставляя владельца снова и снова кутаться в плед и обнимать дымчатого Джисона.

***

      С каждой секундой воздуха все меньше и меньше. Джисон устал каждую долю секунды прилагать усилия на жизнь. Заниматься эскапизмом вошло в привычку. Даже в компании двух подруг, он не мог отделаться от мыслей об одиночестве.       Ему чертовски не хватало комы.

***

      — Ты сомневаешься, что любишь его? Или, что он тебя не любит? И, к чему это и почему? — Пак ставит банку пива на стол, укладывает щеку на ладонь.       — Я боюсь, что он не любит меня, — отвечает очень чётко Минхо, — просто боюсь этого. Что, если я бы попробовал его вернуть? Как мне сражаться с тем, что неизведанно, если чувства имеют единственную сторону? Каждый раз я задумывался: смогу ли я без него? И каждый раз, сердце говорило — нет. А он сможет без меня. Уже проверено. Когда я оставил его так надолго одного, он жил полной жизнью. Если бы я только ещё немного подождал, то, уверен, он бы бросил все мысли обо мне. Джисон никогда не рвал на себе волосы от моей потери до конца жизни. Я просто вернулся. Просто стал снова с ним рука об руку. И это спасло нас. Это всего-лишь мои убеждения, а как взаправду — мне никогда не узнать. Ведь… даже не знаю, смогу ли быть с ним снова, ощущать под подушечками пальцев его бархатную кожу, не знаю, смогу ли снова целовать его губы или слушать бесконечные монологи о любом новом событии, — Ли замолчал, а глаза, стеклянно-блестящие всё время, стали похожи на хрустальные блюдца.       Апельсиново-мятное покоилось в кармашке в груди, удерживая, не отпускало. Держало так крепко, как только можно. Так, чтобы правда не упустить. Апельсиново-ментоловое. Любовное. Цельное. Далёкое, но близкое сердцу, не давало так просто ускользнуть. Минхо боролся сам с собой. Убеждал себя в ответных чувствах. А сам утопал во снах и алкоголе, чтобы забыться и поверить в реальность чувств обратной стороны. В какой-то момент становилось больно, ведь это пустое ожидание не давало спокойно дышать. Он задыхался от осознания беспомощности ситуации. И этот ад был настолько силен своими чувствами, что невольно хотелось снять скальп.

***

      — Ликси, — Чанбин бережно обнял ладонями хрупкое лицо напротив, — ты подожди меня здесь, я схожу за мороженым, хорошо? — Со улыбнулся, но так сломанно, возможно, перестарался. Нос давно щипал, а глаза слезились, на что он отвечал своему Хэнбокки, что просто ветер струится в лицо и немного холодно.       Отмазка за отмазкой, он решал судьбу маленького и хрупкого малыша со сломанным сердцем и покореженной душой.       Феликс лишь кивнул, кидая последнюю улыбку из зуб-ромашек. А Со ушёл, не оборачиваясь.       Ли все сидел на лавочке в парке, разглядывая под ногами зелёный газон и искоса искря на старую алюминиевую коробку, что успела покрыться ржавчиной на углах. Он ловил носом потоки свежего воздуха. На брюхе жестяного сундука Феликс заметил наклейку, совсем новую, в виде леденца, где тонко было написано рукой Чанбина: «Открой её, моя любовь». Чего он ожидал там увидеть и сам не знал, но ощущалось все как-то тепло, словно кусочек пазла вернулся на место. Приоткрыв крышку, глаза выдали искры, а дыхание будто выбили. Голова шла кругом от смешанных чувств и он решился открыть коробку. Феликс аккуратно отложил крышку в сторону на лавку, а глаза уже влажно блестели. Сверху лежала маленькая и потрепанная книжка Экзюпери «Маленький принц»; он нежно прошелся пальцами по корешку, открыл на рандомной странице, уткнулся носом в разворот и вдохнул запах старого пергамента, сдавленно улыбаясь. Кажется, будто он нашёл что-то тайное — какой-то старинный секрет или клад с драгоценностями. Внутри что-то неуловимо, однако, ярко хрустнуло, лопнуло или сломалось. Переломилось, как солнечный луч о тень. Феликс усмехнулся от собственной удачи — он открыл страницу с любимым моментом: " — Знаешь… когда станет очень грустно, хорошо поглядеть, как заходит солнце… — Значит, в тот день, когда ты видел сорок три заката, тебе было очень грустно?..»       Глаза неумолимо жгло. Моргать совсем не хотелось. Вот он моргнет и все исчезнет. А там, под книгой, его машинки. Те самые. Новые, ещё тогда. Самые любимые. Ладошка хватается за красную, колеса приземляются на деревянную поверхность лавки, и, на пробу, Феликс катает её вперед-назад. Совсем детский восторг загорается в каштановых глазах, а глупая улыбка не сходит с лица. Плакать хочется невыносимо. Ёнбок чувствует, что-то происходит внутри, что-то меняется. Как, раз и навсегда меняется что-то. И это что-то незримое и не имеющее обозначения. Он ловит себя на мысли, что невероятно скучает. Скучает по маме, по блинчикам с кленовым сиропом, по пластинкам с музыкой Винчестерских групп прошлого века. Он не может сдержать в себе весь спектр эмоций. Ему сейчас чертовски сильно хочется обнять маму…       — Ёнбоки, малыш, — хрупкая ладонь ложится на острое плечо парня, что вздрагивает всем телом, совсем потерявшись в воспоминаниях. Он жмурится, не хочет оглядываться. Боится, что если увидит маму, чей голос прозвучал за спиной, она исчезнет или её там вообще не будет, как наваждение.       Совсем ласковое, нежное прикосновение к скуле заставляет вздрогнуть второй раз.       — My son, darling, — говорит мама снова, — look at me?       И Феликс поддаётся. Он смотрит на маму. В сердце щемит, а слез он уже не может сдержать. Все, что он может сейчас, это подорваться и обнимать. Он жмется к женщине с трепетом и горячестью, что сейчас плещется лавой. Суён обнимает в ответ и плачет, совсем маленькая, она трется щекой об острое плечо сына и дышит загнанно. Волнение с её стороны спадает, когда Феликс гладит спину и целует обе щёки, вытирая пальцами слезы с нижних век.       — Мама, — он может из себя выдавить только это, улыбаться и чувствовать себя нужным, счастливым и полноценным. Будто он всегда ходил с одной ногой и одной рукой, а сейчас, ему это вернули, как если бы он ходил по морозу голышом, а сейчас, на него накинули самое мягкое и тёплое пальто. Словно сложили из осколков цельное сердце. И оно забилось.       Его сердце болело, когда он обнимал сухое тельце матери. Его собирало изнутри в одно целое, когда он ощутил, что обрёл то, что так долго его глушило изнутри. Каждый отказ и каждый толчок назад,он теперь воспринимал, как что-то не важное. Его мама снова рядом, он снова может ощутить тепло её рук на своей спине и снова может дышать. Всё это время в разлуке он словно задерживал дыхание, если бы тонул. Сейчас же, он ощутил себя самым нужным и важным. Он ощутил свою значимость за одно мгновение. Ему никогда не было так легко на душе. Его принимали, понимали и готовы были быть рядом, несмотря ни на что. Феликс был настолько наполненным и счастливым, что хотелось плакать. Что он и делал — рыдал от души, цепляясь за платье мамы на спине. Его любили, о нем помнили всегда. Возможно, это взросление. Или резкое осознание. Но он был благодарен, что наконец стал ценным.

***

      Глаза цвета крепкого виски наблюдали издалека, чтобы не задеть этот хрустальный мир. Чанбин плакал беззвучно, закрывая ладонью рот, чтобы не выдать громких рыданий. Он был счастлив так-же, как и разбит. В кармане бомбера он крепко сжимал старый mp3-плеер с песнями группы «Cigarettes after sex» и мечтал, чтобы Хэнбокки не забыл его любовь.

***

      Ты так не идеален, что каждый твой недостаток я принял и превратил в любимое качество, детка. Знаешь, если я буду с другим, нет, если ты будешь с кем-то, запомни, что я тебя любил. Помни все те мгновения со мной, в которых ты был счастлив. Прошу тебя, вспоминай обо мне хоть иногда. Родной, любимый, запомни как тебя любил. Сейчас? Я тебя нескончаемо, крепко люблю. И буду любить. Всегда. Только ты. Ты закрался так глубоко в сердце. Поселился там и пустил корни. Теперь уже никогда не отпущу эту любовь к тебе. Никогда, слышишь? Я отдам тебе свою последнюю улыбку, если нужно. Ты же знаешь, что я улыбаюсь только тому, кто близок… Чан однажды сказал, что ещё никогда не видел, чтобы я так улыбался ещё кому-то кроме тебя. Меня впечатлило это откровение наблюдателя. И после этого, я решил сам для себя, что эта улыбка будет принадлежать только тебе, моя прелесть. Пускай, сейчас я не в форме, но если мы когда-нибудь встретимся снова, я непременно подарю её тебе. Красавчик,..