Плетистая роза и дикий виноград

Каким бы сладким ни был утренний сон, у него есть тягостное, неотъемлемое свойство рано или поздно кончаться. И когда это происходит, вы снова оказываетесь перед знакомым ужасом наступающей после него реальности. Однако неожиданности, к счастью, остались позади, и, открыв глаза, Тарья совершенно не удивилась встрече с Розарией (разве что самую каплю, оттого что та уже по-хозяйски сидела за столом, что-то попивая). Девушка мельком, не особо заинтересованно посмотрела на нее. — Думала, ты навечно заснула, — как ни в чем не бывало бросила она, глядя через окно на серую унылость улиц). — Так я думала вчера ночью, — недовольно парировала Тарья. Вставать категорически не хотелось, но все же пришлось, и, подойдя к столу, она выдвинула обшарпанную табуретку и села рядом. Где-то между ребер ныла смесь негодования и странного удовлетворения. — Воды? — через некоторое время Розария непринужденно предложила свою наполовину опустошенную кружку. — Спасибо, не нужно. С этими словами она отлучилась в туалет, а заодно проверила наличие горячей воды в душе. — Если мне не изменяет сонная память, ты хотела помыться, —выйдя из комнатки, Тарья большим пальцем указала на дверь позади. — Вперёд. Полотенце найдешь там. Розария усмехнулась и тяжело встала, опираясь двумя руками на стол, а потом, устало покачиваясь, словно ещё не до конца проснулась, вошла внутрь и захлопнула за собой дверь. Через минуту раздался звон воды. Тем временем Тарья начала готовить завтрак. Яичница ей никогда не нравилась — после промасленного белка хотелось как можно скорее избавиться от содержимого желудка, потому на скорую руку она сварганила тарелку бутербродов и крепкий черный чай. Напиток призывно дымился в двух одинаковых светлых кружках, между ними на такой же тарелке постепенно заветривалась хлебная мякоть. От нечего делать (да и живот часто напоминал о себе урчанием) она начала жевать один бутерброд. Жаль, что чай слишком был горяч. Розария сейчас мылась в ее ванной. Без одежды? «Конечно, она моется без одежды, дура» — сама себя отругала Тарья за глупость. Могла ли она предугадать такой исход вчера вечером? Вполне. А вчера утром? Точно нет. С Розарией они были лишь алкогольными подружками, и только судьба заставляла их изредка пересекаться по другим поводам. «А как же украшение?» — подумала она. «И роза… Странно, что мы в один день, не договариваясь, тогда подарили друг другу всякую ерунду. Праздничное настроение, наверное. Не иначе.» Оконное стекло немного запотело снизу от горячего чайного пара. С чего вообще началось их общение? Все время, пока Тарья работала в таверне, их разговоры ограничивались приветствиями и оформлением заказа. Почти всегда по одному сценарию. «Кажется, летом она помогла мне с теми дурацкими бочками» — вспомнила Тарья, грея руки о кружку: в домах во время холодов было не то, чтобы жарко. «И потом подбросила в Спрингвейл». Но это ни о чем не говорило. Почему из всех Розария выбрала Тарью? Ей не хватало Эолы? «У меня нет Глаза Бога, трагичного прошлого, я простой разливатель горячительных напитков. Не ради скидок же она в друзья набилась! Давно бы уже смекнула, что за такое меня Дилюк голыми руками задушит. И все же сейчас она моется в моем душе. И всю ночь проспала рядом. Почему мне от этого не мерзко, я ведь терпеть не могу соседствовать с другими людьми? Такое чувство, будто сама Селестия предначертала, что в объятиях Розарии будет обитать сладкая смерть, от которой и не хочется бежать. Сколько раз мы обнимались? Дважды?» Звенящая тишина нарушалась только плесканиями воды за стенкой, будто там и не ванная была вовсе, а черное бархатное море с сиренами и русалками с молочной кожей. Бард в зеленом берете обожал про них петь. «Если там — море, значит, здесь — песок. И здесь, у берега моря, кончаются дни. Любит же этот бард сочинять небылицы! Где бы дни не кончались, нам этого все равно не увидеть, пока мы торчим в Мондштадте. По крайней мере я вижу ее.» Около семи минут спустя дверь медленно приоткрылась, впуская в комнату ещё больше пара. Наружу выглянула мокрая голова сирены-Розарии. Ниже голых плеч, насколько было видно в дверной щели, тело было завернуто в полотенце. — Одолжишь что-нибудь нацепить? — спросила она, тут же пояснив: — Моя слишком грязная. Ее наглость со дня их знакомства, казалось, росла в геометрической прогрессии, и Тарья ожидала подобного поворота событий, поэтому, не поведя (сугубо ради поддержания холодного образа) бровью, ушла копаться в шкафу. На самом деле, пока она выбирала наиприличнейшие из своих предметов гардероба, сердце отбивало бешеный ритм, грозясь проломить ребра. «Хорошо, что я стою спиной, и она не видит, как трясутся мои руки,» — Тарья безуспешно пыталась себя успокоить. Когда время, чтобы без подозрений задумчиво стоять у шкафа, вышло, она с неслышимым скрежетом развернулась на пятках, прошлась нетвердой походкой и любезно отдала Розарии темные брюки и мягкую синюю кофту из шерсти (одна из немногих обновок за последние два года). — Запятнаешь чьей-либо кровью — я тебя убью. — Убьешь... — Розария лукаво улыбнулась созвучности. — Такую угрозу не стоит воспринимать... не всерьез. Ого, это что, завтрак? Зажав одежду подмышкой, она протиснулась через дверной проем мимо ошарашенной Тарьи и зашлепала босыми ногами к столу, оставляя за собой мокрые изогнутые следы. Как говорилось ранее, Тарья ожидала чего-то подобного, но в ее представлениях Розария спокойно одевалась в ванной комнате и выходила в приличном виде. Естественно, Розария не умела читать мысли, и уже аппетитно вцепилась зубами в угощение, смачно оторвав большой кусок. — Святые архонты, это непередаваемо! — невнятно сказала она. В хлебе, сыре и вяленом мясе не было ничего непередаваемого, но Тарья смутилась и вслух этого не произнесла. Ей, в общем-то, было сложно оторвать глаза от потолка, впрочем, тогда они бы сразу прилипли к полу: полотенце на Розарии было катастрофически коротким, едва прикрывая соски и спускаясь на пару пальцев ниже промежности. — А-а-а... ага, - Тарья не знала, куда деть освободившиеся руки, и одна непроизвольно начала чесать затылок и поправлять волосы. — В соборе редко подают что-то вкусное, хотя есть вероятность, что от меня его просто скрывают, — поделилась Розария и запихнула остатки целиком в рот, отрезая себе возможность к человеческой речи. Далее она положила вещи на стол, заботливо отодвинув перед этим еду и чай (непонятно, из соображений не своротить съестное или все же не испачкать одежду), и хотела было стянуть с себя влажное махровое полотенце, но вовремя спохватилась и укоризненно повращала в воздухе пальцем, как бы говоря оторопелой Тарье отвернуться. — А, да, — сипло проговорила Тарья. Шорох ткани о дерево табуретки, а также краткое "все" оповестили о разрешении вернуться к столу. Тарья в полуповороте вернулась на прежнее место на табуретке и одним движением швырнула мокрое полотенце на кровать у противоположной стены. Кофта на узких плечах Розарии немного висела, но брюки пришлись почти в пору, только были немного коротковаты. Девушка прошлась языком по зубам и сделала маленький глоток все ещё горячего чая. — Не люблю чай, но говорить такое невежливо. — Согласна, — Тарья пасмурно взяла второй бутерброд. — Насчёт чая? Неудивительно, ты же бармен... — Насчет вежливости. — А, я думала, восхваления этих весьма сносных бутербродов было достаточно, — Розария притворно шуганулась от грозного взгляда. — Шучу, конечно. Спасибо большое за все. За кров, еду... — Ванну и одежду, — закончила за нее Тарья, для наглядности загнув четыре пальца. — С тебя четыре желания, — иронично добавила она и поняла, что окончательно перестала предугадывать поведение Розарии, отчего-то в этот день слишком игривое. — Идет. За такие бутерброды легко можно и душу продать, — она тоже взяла себе последний, сиротливо лежавший посреди белой тарелки бутерброд. — Не по адресу, к сожалению. Или к счастью.

***

После трапезы Розария все же обратила внимание на непроходящую красноту носа Тарьи, и та призналась, что он болел с самого утра. Говорить о том, что так или иначе собиралась наведаться в собор за лечением, она не стала, позволив Розарии предложить себя проводить. Обыкновенно язвительная девушка так смешно старалась загладить вину за утреннее происшествие, смущалась, в смятении потирала руки, что предложила пятое желание, от которого Тарья великодушно отказалась. «Про испачканные простыни она даже в душе не чает» — подумала она, надевая пальто. — Кстати, кажется, твоя трубка осталась в баре, — вдруг вспомнила Тарья. — Мне все равно. — Розария сложила свою одежду в подпространство и небрежно накинула на себя плащ. — То был алкогольный каприз, и больше такого не повториться, — Как знаешь. Путь на самый верх города единогласно решили сократить через второй городской телепорт — погода, видимо, решила окончательно испортить всем настроение. Они быстро взбежали по лестнице и будто бы заранее отрепетированным движением прикоснулись (Розария прикоснулась, а Тарья мертвой хваткой вцепилась в ее руку) к телепорту. Через пару весьма неприятных мгновений они стояли на вершине смотровой башни. — Зонтик бы не помешал, — пробормотала Тарья: наверху города дождь будто бы шел сильнее. Возможно дело было в открытом пространстве площади. — Да тут лететь пять секунд, не растаешь, — Розария подкатила глаза. — В каком смысле «лететь»? У меня нет летной лицензии. Я думала, мы спустимся по ступенькам… — быстро заговорила Тарья. — А то я не знаю, что у тебя нет лицензии. Как и планера. Ты же всегда по земле ногами ходишь, — фыркнула девушка, изображая двумя пальцами ходьбу, а потом вытянула обе руки. — Давай быстрее, пока я не передумала и не полетела одна, — непривычно колко сказала она, тряхнув кистями. Это было очень странно — вставать перед Розарией спиной и чувствовать обвивающие талию сильные руки. Воздух аж трещал от воцарившегося напряжения, словно вторая девушка уже прикусила себя за язык. Планер уже ждал их в боевой готовности. — Насчет три прыгаем, поняла? — Тарья не успела ответить, как начался отсчет: — Раз… два… три! В икру неприятно ударили носком сапога: Тарья застыла на месте перепуганным сурком, и Розария, приложив немного усилий, спихнула ее с края вместе с собой. Ощущение падения, которое она знала из снов, чуть ли не привело к разрыву бедного сердца, пережившего за утро слишком много. Но вскоре оно, падение, исчезло: под пупком будто дернули за крюк, и траектория движения сменилась на плавный полет вперед. К радости Тарьи, вдвоем они спокойно приземлились на залитую лужами брусчатку. Складывая на бегу планер, Розария устремилась к высокому, красивому входу в собор. Теперь за ней не оставалось зримых следов, и только тонкий шлейф терпкого запаха заставлял Тарью не отставать ни на шаг. Хоть на пороге успели развести грязной жижи, в главном зале было значительно суше и теплее. — Дорогу до Барбары, надеюсь, знаешь? — Розария уже шла в сторону монашеских спален, но на полпути все же обернулась. Услышав утвердительный ответ, она сказала: — Заходи потом, если хочешь. — У меня смена через час, в другой раз, — с толикой горечи ответила она. Работа и правда изнуряла. — Это считается за желание? — брови Розарии взметнулись. — Нет.