Плетистая роза и дикий виноград

Со злополучного момента прошло трое суток, но по ощущениям Тарьи – целая вечность. Погода только сильнее портилась, и снег полумокрый нещадно заваливал дороги, подтаивая днем в неприятную серую кашу, и замерзая ночью. Это действительно мешало добираться до работы. И с работы домой. Хотя будь воля Тарья – работала бы она до самого утра. К тому же компания из бутылок, выстроившихся по градиенту крепости содержимого, была не так плоха. По ночам (или ближе к утру, если был рабочий день) в гости стучалась невыносимая бессонница. Обычно перед сном голова наполнялась ненужными, назойливыми клубками мыслей, которые мешали нормально заснуть, и было бы логично, если такой же рой навестил ее снова. Но в этот раз внутри было совершенно пусто, пустее межзвёздного пространство в далекой безжизненной вышине, и появись там хоть какое-то подобие мысли, оно бы с громким эхом отскочило от стенки черепа, провоцируя головную боль. Однако сравнивать происходящее с космическими далями не совсем корректно: отличие в том, что Тарья все глубже проваливалась в пучину бесконечных, тягучих минут на грани сна и реальности. Максимально неприятное состояние. Хуже всего, что с рассветом оно никуда не пропадало, препятствуя нормальной работоспособности. Время слилось в единый серый поток, вычленить из которого отдельные отрывки не представлялось возможным. Когда Розария не появилась и на четвертый день, к бессоннице подключилась снедающая тревога. И не столько из-за опасений, что в горах могло что-то произойти (в способностях Розарии к выживанию Тарья не сомневалась), сколько из-за постоянного, кругового переосмысления той встречи. Могла ли Розария спонтанно, на эмоциях совершить ошибку? Что это вообще было? И только она приходила к более-менее удовлетворительному ответу, тревога начинала суетиться и запускала вопросительное колесо по новой. «Получается, все это время я все неправильно истолковывала? Или нет, и в следующий раз Розария попросит забыть обо всем, как о неловком недоразумении. Если он будет, этот следующий раз» – думала она, заваривая вечером чай. В кружку ужасно хотелось подлить чего-то покрепче, и в последнее время это начало ее немного беспокоить. Спиться до двадцати пяти? Неплохая идея. Чай так и остался в одиночестве стыть на столе. Разрываемая неопределенностью, Тарья впервые за долгие месяцы позволила себе разрыдаться. С одной стороны, ей хотелось заколотить все двери и окна, чтобы никто не застал ее в положении слезливой тряпки, забившейся в одеяльное гнездо в углу. С другой, которую она отрицала до последнего, хотелось, чтобы вход кто-нибудь (кто-нибудь весьма конкретный) выломал и все же «спас» ее стремительно опухающее лицо. Но она продолжала лгать себе, и утешать (или больше расстраивать?), что никто не придет. Еще до того, как Розария посеяла в ней терновые колючки сомнений, Тарья в глубине души понимала, что это это – тот человек, способный расшевелить ее каменное сердце, пусть у нее самой было такое же. Считался ли этот порыв за оживление ее души? Или это сама Розария пыталась разбудить в себе человека? Словно силы свыше послали их друг другу, но не учли, что два замка не откроются без ключей. Где ключ? Делать богам нечего, как сводить алкоголиков. Ключей нет и не было, ни у кого и никогда. Ковать их приходится самостоятельно, стирая руки в кровь и ломая кости. Стоило ли за это злиться на Розарию? Возможно, она сама ничего не понимала. И Тарья зря эгоистично ждала спасения, когда Розария тоже в нем нуждалась, хоть и не признавалась. Тарья ковыряла ноготь на большом пальце ноги. Она сидела на кровати, прислонившись спиной к стене и мрачно пялясь вперед, на темнеющий прямоугольник окна. Блик бутылочной зелени в складках серой простыни скользко примагничивал взгляд. Но за этой зеленью ничего не было, и все усилия тратились понапрасну. «Может, это люди называют любовью? Поддержку? Вряд ли. Тем более между нами такой и не наблюдалось никогда». Корявая улыбка, извиняющаяся за изуродованную монашескую форма. Более раскрепощенная, когда они далеки от собора и сопутствующей ему дребедени. Скептичная и недовольная, когда кто-то вклинивался в их разговор, кроме Эолы, разумеется. Какая бы она ни была, от нее становилось легче и чуть-чуть теплее. В сочетании с могильными крестами за собором, или с вечно горящими свечами она была по-особенному чудесна. А от того, что проявлялась она редко и совсем на короткие мгновения, было в этом что-то горькое, напоминающая о краткости проходящей мимо жизни. Все же они были обычными людьми. Не эльфами, не зверолюдами, не полубогами. Их век слишком быстро обрывался. Что Путешественнице и Альбедо понадобилось на Драконьем Хребте? И чем так опасен последний? Даже если Розария начнет ее избегать, Тарья, как бы смешно и нелепо это не звучало, была готова выпытать эту информацию до последнего. Но подсознание подсказывало, что не придется. И так расскажет. Слезы текли через пальцы уже просто рефлекторно. Слезы влюбленности, слезы страха и недоверия, слезы разбитых мечт и выкопанной могильной печали. Розария, падший ангел, была и их причиной, и катализатором. Из-за тучи выглянул кусочек ястребиного глаза, посылая в комнату луч, стелющийся по полу широкой дорожкой. Может, ее характер был настолько слаб, что Тарья злоупотребляла всем, до чего могла дотянуться? Алкоголем, хорошим отношением к себе, доверием за счет рассказов других людей. Чай ведь так и не дождался своей очереди. Даже судьба быть смешанным со спиртом его обошла. Слишком много яда за эту жизнь ее отравило. От нечего делать. Как глухой в тандеме со слепым, они с Розарией неумело сближались и отдалялись, по клочку обнажая душу, упрятанную за семью завесами. Местами нарциссично и недобро, возвращая матовые занавески на место, выплескивая ведро сарказма и недосказанностей сверху. Но заросли колючек не позволяли идти навстречу друг другу иначе. А шел ли кто-то? Или они так и топтались на одном месте с самого августа? Должен ли был кто-то идти? Они были одни в своем пространстве и своем времени. Там не было никого, кроме обращенных не к ним улыбок и мучительной тоски неизвестно по чему. Преисполненная грусти, пьяная и бесстрашная, слишком бодрая для сна и чувствовавшая острую необходимость в холоде и свежем воздухе, Тарья вышла на хмурую ночную улицу. В округе не было ни души, только бродячая собака вдалеке раскапывала сугроб. Было очень темно, и небо окрасилось не в красивые чернила, а в грязную серость. Знакомая окрестность живо напомнила картину, из-за которой Тарья разыграла всю драму. Только сейчас, вне угнетающих стен комнаты воспоминание наполняло ее изнутри холодным светом. Искореженный разум мотал воспоминания назад с бешеной скоростью. Вон то место, где в августе они с Розарией таскали бочки. Сейчас там все намертво замело, но летом оттуда все равно разило. Подойди – расплавит солнечным жаром и впитает в раскаленную брусчатку. Сколько раз они поднимались по ступеням к собору? Каждый шаг – нога в ногу, каким бы тяжелым и невыносимым не было восхождение. Они говорили о всякой ерунде, а когда расставались, грядущие часы казались тупым убийством времени. После ее ухода на Драконий Хребет жизнь вовсе стала напоминать ужасно затянувшийся акт самоубийства. Что она сейчас делает? Сражается или залечивает раны? Замерзает посреди метели? Ответов давать было некому, а надеяться вслепую было глупо и бессмысленно. Возвышающиеся со всех сторон дома и вездесущие стены нагоняли тревогу, как прутья клетки на соловья. Каким глубоким бы ни был вдох, он только возвышал степень удушья. Из белой от снега цветочной кадки неподалеку торчало несколько мертвых прутиков, словно пальцы мертвеца. Ассоциацию портил только один скелет замороженного листика. В закоулок шмыгнула кошка и все внимание собаки сразу переключилось на нее. Оба существа скрылись в ночи. Ей отчаянно хотелось услышать чье-нибудь ободряющее слово, от чистого сердца, пока ее, скованное, медленно умирало, ожидая вестей, сброшенных с конца ангельского крыла. В молчаливом страдании. Она бы все отдала, чтобы пробить свою грудь и излить эту горечь наружу, чтобы этот поток достиг и оповестил цель: «Ты добилась своего». Но не только людской тоской плавилась ее кровь. Одним из первых, самых ранних воспоминаний, когда ты еще не осознаешь ни мир вокруг, ни себя самого, а запоминаешь все кривыми осколками, цепляясь за каждую деталь, был странствующий человек с его долгими рассказами. Про траву под босыми ногами. Костер в глубокой ночи. Небесную черноту и ярость моря. Бродяг с дождливых дорог и золотые пески. Каждое утро он просыпался, окруженный галереей всевозможных чудес, каждый вечер он входил купаться в незнакомые воды. Он видел сотни лиц, тысячу национальных платьев, и еще больше слышал слов. Он находился будто вне всякой смертности, качаясь в дыхании природы, в предрассветном дуновении самой Жизни, видел то, что заставило бы замолчать сами небеса. Он путешествовал там, где путешествовали боги, следуя лишь зову души. Туда, где воздух – не затхлая отрава, а как снежная музыка на вкус, где трава сочнее, чем на возвышенной Селестии. И не проходил он мимо ни друга, ни незнакомца, ни трагедии, ни радости, постоянно купаясь в океане ощущений. Любви, доброты, простоты. И Тарья, пусть из долгого повествования мало что запомнила, а что запомнила, много раз преувеличила и изменила в своей памяти, тоже так хотела. Ходить и впитывать. Только вот слишком много было в ее бытии всяких «только вот», а «но» и «однако» – еще больше. Слабое, никчемное тело. Семья, которую нельзя бросать на произвол судьбы. Абсолютное незнание мироустройства. Розария была противоположностью воплощения всех ее проблем. Сильная, одинокая, познавшая всю боль этой земли. Они были так похожи, но одновременно не похожи ни в чем. И эти дар и проклятие с одной стороны давали Тарье надежду, с другой – злорадно перечеркивали их всех. И сверху на все это давило полное отрицание любых чувств, припорошенное мифической «недостойностью». Если Тарья была слабачкой физически, хотя бы духовно она не должна пленяться любовным порокам и прочей чепухе, уничтожающим все разумное. Всю осень она с небывалым усердием забивала себе мозги этой немыслимой ерундой, и в результате столько времени было потрачено в никуда: одно несчастное, легкое прикосновение губами разбило все тезисы вдребезги, освободив место для настоящей любви, и эта любовь будет вечной. Ноги сами собой принесли ее на площадь к фонтану. Ожидаемо, там никого не было, даже вода не бежала – доступ перекрыли из-за морозов. Как многолетние убеждение могли так просто сломаться? Как можно «просто быть собой», когда ты не знаешь, кто ты? Как один может говорить: «Я знаю, что ты чувствуешь», не зная, что чувствует другой? Последнее относилось и к Тарье тоже. Как она могла сравнивать себя с неуловимой Розарией, секретней которой только сам Альбедо, на которого она начала охоту? Но тогда как Розария поняла, что ее симпатия (если это не жестокая шутка) взаимна, или она отбросила холодные расчёты, отдавшись голому риску? От ходьбы алкоголь раскачал землю, как качели. Все его коварство заключалось в том, что человек, отпив, забывает о всех правилах. В нем больше нет страхов. Он смотрит на летящие снежинки и думает: «Есть ли внутри этой снежинки деревня?» И через секунду: «Какого цвета колыбельная, что доносится из окна ближайшего дома?» Взрослый упрощается до ребенка, а ребенком он упрощается до животного. Тарья пока была на промежуточном этапе, но, если ее не остановить, есть все шансы скатиться до самого дна. «Выпившая Розария не упрощается» – подумалось Тарье. Да, Розария либо не упрощалась, либо сразу переходила на последнюю после животной стадию – смерть, или отключка, в простонародье. Рука коснулась обжигающе холодного бортика фонтана, серебряного в свете выглядывающего из-за рваного облака обгрызенного хвостика месяца. «Смерть – победитель в любой войне, даже в войне против алкоголя. Мой проигрыш предопределен.» Как бумага мертва без слов, и чернила стоят без дела, весь мир мертвее Каэнри’аха без историй путников, без любви и обезоруживающей красоты. Короткий век и ограниченность доступного мира – пустой реализм, делающий человека манекеном, статуей, декорацией для более значимых и великих единиц. Как Путешественница. Помимо проигрыша алкоголю, Тарья проиграет мечте, простояв за стойкой до самой старости. Или подметая улицы. В городе полно разной работы. Ради чего? Ради чего ей было работать в этой преисполненной фальшью клетке, законсервировав чувства и вшив в мозг программу на подобие фатуевских чудищь? Кто-нибудь из ныне живущих видел улыбку Барбатоса? Почему даже великие люди, властные сами строить себе дорогу, страдают? Почему везде один дым и зеркала? Борясь с последними остатками мыслей из разряда «а достойна ли я?», Тарья рухнула на колени: стоять ровно было слишком тяжело. С этим ударом в голове окончательно перемкнуло изменение, перекрасив действительность в ми минор. От того, чтобы прилечь на бортик фонтана, ее удержала чья-то мощная рука. – Вставай, замерзнешь же. С большой неохотой Тарья подчинилась. Ноги совсем не слушались, потому ей пришлось унизительно цепляться за полы холодного, плотного пальто. Поднявшись, она оглядела своего недо-героя и, Забыв о приветствии, тихо обронила: – Эола. Ни о чем спрашивать не хотелось. Мысли уже давным-давно сами по себе плели сеть рассуждений и услужливо подсказали: наверняка, у нее патруль. Наверняка она обязана расталкивать пьяниц, нарушающих порядок. От нее приятно пахло морозной свежестью – возможно, она возвращалась из леса, когда неудачно наткнулась на Тарью. – Идем, – Эола подхватила ее под руку и повела в неизвестность.