Плетистая роза и дикий виноград

Идти с Эолой в полуобнимку было неловко, но приятно. Снежно-ледяная каша внизу затрудняла движения, но твердая поступь хризалитовых ног уверенно вела куда-то подальше от смерти вследствие переохлаждения. Шерсть пальто пахла хвоей, арктическими морозами и глубоководной солью, будто пробовала она не в обычном ночном патруле, а на краю самой Снежной. Онемевшие пальцы хватались за рукава, рвали пуговицы и тянули шелковый шарф, но их хозяйка терпеливо переносила все доставляемые тяжёлой ношей неприятности. — Ключи?.. — за воем ветра обычно четкий, переливчатый голос Эолы звучал глухо и растушеванно, окончание предложения унеслось в бесконечную вышину вместе с редкими снежинками. — В кармане, — с готовностью ответила Тарья, не сообразив, что это была просьба их достать. Пока Эола копошилась в ее карманах, Тарья сфокусировалась на пространстве перед собой: магическим образом на расстоянии вытянутой руки нарисовалась знакомая светлая дверь из дубовых досок. Снова домой. Снова в тюрьму из переплета грез и додумываний. Откуда Эола знала, где она живёт? Неужели Розария рассказывала ей о...? Подъем по лестнице был поистине чудовищным. Ноги путались и спотыкались сами о себя, не желая преодолевать скрипучие деревянные ступеньки. После первого пролета натренированная частыми боями и давней дружбой с тяжёлым клеймором Эола не выдержала и подхватила мигом обмякшую, перетекшую в жидкое состояние Тарью на руки. — Мы почти как... Дилюк и Розария, — слабо ворочая языком поделилась Тарья. Эола что-то неразборчиво хмыкнула. Когда они добрались до последней площадки, коротко спросила: — Здесь? Возможно, прошлая фраза тоже состояла из одного слова, и вьюга была ни при чем, но Тарья уже о ней и не помнила. Она вообще не помнила ничего, кроме невыносимо долгого подъема. Память нещадно рубило на куски, и некто свыше лично выбирал те, что оставить, руководствуясь какими-то личными принципами. Одного "угу" было достаточно, чтобы ее аккуратно привалили к стене и забренчали связкой ключей. Спустя какое-то время неприятный звон прекратился и Тарью поволокли внутрь. Тело приняло горизонтальное положение на чем-то очень теплом и безгранично мягком, готовясь медленно (регенерировать) трезветь во сне. Разум же на удивление чувствовал себя чрезвычайно бодрым и негодовал по поводу того, что руки, шея и язык его не слушаются. Терять такую интересную компанию ему не хотелось — столько всего надо было узнать! Тем более без доказательства, что он очень даже не жалок и вовсе не пьян. — Не уходи, — просьба прозвучала хуже, чем Тарья рассчитывала. Увидеть с закрытыми глазами, чем занималась Эола, было невозможно, а разлепить свинцовые веки казалось чем-то сродни вознестись на Селестию. — Я здесь. Далеко-далеко брякнул чайник. Интересно, вытрезвляла ли Эола Розарию? Наверное, ей и правда не впервой заниматься таким неблагодарным занятием. Вроде бы она зажгла свечу. Вроде бы она ушла, когда Тарья заснула, оставив недопитый чай на столе. Наутро ни одной бутылки в комнате не осталось: ни пустой, ни полной.

***

Как назло, часов в девять в дверь загрохотал соседский ребенок, прокричав, что "дядя Чарльз заболел и попросил вас его подменить". — Это козни Бездны? — простонала Тарья и бессильно ударила подушку кулаком. Голова раскалывалась. Пошарив рядом с кроватью (и под ней, насколько хватало длины конечности), озлобленные пальцы не обнаружили никакой выпивки, жестом чертыхнулись и скатились на пол вместе с остальным телом, пока то параллельно выпутывалось из пледа. Помимо белья одежды на ней не было, но мёрзнуть не пришлось — остатки тлеющих углей из печки разносили по помещению приятное тепло, только переминающиеся ступни холодели от соприкосновения с холодными досками. Утолять жажду пришлось обыкновенной водой.

***

Тряпка не первой свежести уныло возилась по стойке. Таверна только открылась, и пока никто не успел набежать внутрь и занять единственного сотрудника делом . Хосе приходил к шести, большинство жителей ещё работало. (Не-)повезло, если бы в этот промежуток заскочил Беннет за соком, впуская в заведение со стужей ворох неудач. Тарье было его искренне жаль, но так или иначе она старалась избегать с ним встреч — себе дороже. Хороших друзей ему и так хватало. Тарья держала себя в узде и не прикасалась к витринным и товарным бутылкам несмотря на отчаянность желаний и коварность демонических шепотков в ушах. Стоило убавить пыл, если она не хочет закончить наравне с вечными клиентами. Да и вчерашняя авантюра теперь казалась ужасно глупой и стыдной. Что о ней подумала Эола? "Зачем Дилюк открывает таверну так рано? Все равно никто не приходит. Его надежды на продажу безалкогольной продукции тщетны," — спустя ещё час Тарья перетерла все горизонтальные поверхности выше пола и хотела тайком отлить себе немного сока из валяшек. Почти что вино, только без спирта. Вдруг она вспомнила о поручении, которое господин (с каждым днём высокомерного парня, который был старше ее на каких-то никчёмных три года, называть "господином" хотелось меньше и меньше) оставил полмесяца назад. Долбанная инвентаризация. Пора и с ней расправится, раз уж она начала борьбу с алкогольной зависимостью. Натужно, будто с большой неохотой звякнул дверной колокольчик. Тарья стояла ко входу спиной, пересчитывая запасы и внося пометки в блокнот учёта. — Добрый день. Пену дальнего рифа, пожалуйста, средний. За ваш счёт. Не то от приоткрывшейся на короткий срок щели в морозную зиму, не то от возникшего голоса повеяло холодком. Не узнай Тарья его обладательницу, обернулась бы с возмущением и язвительным комментарием впридачу. — Привет, будет сделано, — она нацепила подобие улыбки, скривив один уголок губ. — Садись, здесь пока никого. Кофе варился, газировка шипела сквозь пробку. Сладкие напитки — это не вино разливать, здесь требовалось определенное мастерство, которым Тарья пока не особо владела. С горем пополам "пена" запузырилась в высокой белой кружке с типичной мондштадтской кружке. Максимально доброжелательно Тарья поставила ее перед Эолой. К этому времени влажное пальто успокоилось на напольной вешалке, больше напоминающей лапу гарпии-переростка, а девушка села на барный стул, в прошлом облюбованный капитаном кавалерии. Давненько он не появлялся в "Доле ангелов". — Благодарю, — отозвалась Эола, взяв кружку обеими руками, видимо, чтобы согреться. Но содержимое было не теплее температуры в комнате, поэтому это не особо ей помогло. — Это должны быть мои слова, — уклончиво сказала Тарья, уткнувшись взглядом в масляный пейзаж слева. — Если бы не ты, меня бы замело ко всем Архонтам. — Часть моих обязанностей, — в чем конкретно эта часть заключалась, она не уточнила. — Не в первый раз. "Вряд-ли она растаскивала местных забулдыг по их хаткам и укладывала в нагретые постельки. Точно про Розарию." — Спрашивать устно Тарья побоялась. Первая пара глотков вышла молчаливой и растянутой. Оттаяв и разморившись, Эола шмыгнула носом, и Тарья решила не дать следующей гробовой паузе разрастись. — Откуда ты узнала, где я живу? — нервничая, она начала протирать и без того чистые стаканы. — Если ты думала, что Розария изволит говорить только с тобой, то, к сожалению, ошиблась. Тарья сконфуженно пожевала губы. Стаканы подходили к концу, и надо было придумать, чем занять руки дальше. "О чем она знает? Не знает ли хоть о чем-то? Знает ли больше, чем знаю я?" Стаканы пошли на второй круг очищения. Эола непринужденно продолжила, слегка подавшись вперед, хотя нужды в этом не было — в пустой таверне их все равно никто не подслушает. — Из-за нее твое имя скоро вырежется у меня на внутренней стороне черепа. Имя и всякие мелочи вроде адреса, любимого сорта вина и количества родинок на лице. Тарья автоматически коснулась скулы, выронив тряпку. Она и сама не знала, сколько на ее лице родинок. Да и на лице Розарии не считала. Прочистив горло, сказала: — Не думала, что она такая разговорчивая. Эола сделала большой глоток, прикончив напиток, и отодвинула кружку от себя. — Делай с этой информацией что хочешь, но не вздумай ее ранить, — едва заметно облизнув губы, она встала с барного стула и отошла к вешалке. "Ранить Розарию? Интересное у нее о ней мнение. Ранить..." - думала Тарья, наблюдая за медленным облачением Эолы в верхнюю одежду. Оставив последнее высказывание без ответа, она спросила: — Уже уходишь? — Много работы. Да и мне незачем здесь подолгу торчать. Дверь тихо затворилась. Колокольчик вздохнул на прощание.

***

Чай — плохая замена вину, и сколько бы той ночью Тарья его не глушила, мысли о нем не пропадали. Более того, хотелось вернуться в бар и откопать за стойкой забытую трубку Розарии. Но особого смысла в этом не было — где взять табак? Или смысл все же был?.. Взять себе то, чего касалась она. Тронуть то, где были ее губы. Зачем тогда трубка, если можно тронуть свои губы? Плохие мысли. Эти четыре дня Тарья ждала небесных чудес, посланных с воздушного замка, ждала, пока не придет проводник и не отведет ее за руку к верному заключению. Эола, такая взрослая, такая невыносимо мудрая и скрывающая свои великие философские познания от простых людей до подходящего момента. Пара предложений, и... Новые ощущения свежих возможностей, словно в детстве тебе рассказали, почему день сменяется ночью или откуда берутся дети. Позволят ли они ощутить радость нормального человека? Выпалить все, как на духу, высказать все мучившие вопросы? Возможно, да: первый час, или два. Не факт, что возбуждение продлится до завтрашнего дня, не говоря уже о дне возвращения Розарии. Но сейчас не завтра, и не мифический день из будущего, и Тарья воодушевленно, кружка за кружкой пила чай, часто отлучаясь в туалет. Хотелось спать, но ещё больше хотелось все как следует обдумать. Решить. Избавиться от страха делать ответный шаг. Обрывки мыслей кружили быстрее и быстрее, неумолимо мотая время вперёд. Они встретятся снова, и тогда то, что важно для Розарии, будет важно и для Тарьи. И она посмотрит ей в глаза, не отводя взгляда, не полагаясь на чужие советы и подталкивания. Может, Эола права, и ей далеко не все равно, но Тарья и без нее справится. Спасибо. Нельзя, чтобы подступающий рассвет разогнал остатки теней решимости. Нельзя позволить молоку и дальше плавать меж мозговых извилин. Нельзя чувствовать себя одинокой, одной против ярких солнечных столпов, микроскопической пылинкой, лишённой любви и заботы. Нынешний угол воззрения на себя со стороны был слишком несправедлив, путая все хуже нечесанных волос. Независимо от того, кем или чем она сейчас была, где и что видела, невидимые, неосязаемые ножи впивались в голову, с каждой секундой проникая все глубже. Она жаждала освобождения. От того, кто уже получил свою долю боли, и был готов помочь. Кто подал бы свою руку, просто потому, что он замечательный. Правое ухо различило несмелое поскребывание. Даже домашняя мышь под полом грызла свои запасы громче. Тарья оглянулась, не вставая со стула. Если ей послышалось, то пропустить рассвет за бесполезной проверкой входной двери было бы неслыханным упущением. Хоть какая-то польза от окна, выходящего строго на восток. И от комнаты под крышей (вернее стоило бы это назвать это сносно обустроенным чердаком). В дверь поскребли громче. Так бы могла попроситься домой кошка, но у Тарьи кошки не было. Абстинентный синдром может проявляться в виде слуховых галлюцинаций? У верхнего края рамы небо было ещё синим, но книзу стелился переходящий в цвет лимона градиент. Недовольно пройдя в другой конец комнаты, Тарья, проклиная незваного гостя, потревожившего ее покой, распахнула дверь. Благо открывалась она вовнутрь. Лишившись опоры, темное и мокрое в капюшоне припало на выставленную вперёд руку. Ладонь опустилась через порог, и на пол сразу натекла багровая лужица, неподвижно удержаться на которой оказалось проблематично. Капюшон тоже съехал на грязный затылок, показывая прилипшие к голове волосы. Растянувшись под ногами Тарьи, Розария подобрала свои колени к груди, оставляя на лестничной площадке кровавую дугу. — Доброе утро.